Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 33)

Нет, Марка не проведешь! Так он и поверит, что есть люди, которые могут подать руку терпящему бедствие просто из доброты! Все, кого он встречал на своем пути, всегда думали только о собственной пользе и извлекали выгоду из несчастья других. Виноградник, съеденный гусеницами, соседи купили за полцены. Они знали, что Марку нужны деньги для уплаты ростовщику, что он не может ждать следующего урожая. Марку так и не удалось найти остатков смытого Тибром дома — их растащили соседи. Человек, который посоветовал Марку заняться морской торговлей, тоже действовал по расчету. Он зарился на остатки имущества Марка, поэтому он продал ему втридорога дырявую посудину и направил в воды, где обосновались пираты. Пираты были такими же расенами, как Марк, людьми одной с ним крови и языка. Узнав, что у Марка нет денег для выкупа, они привязали его к веслу.

«Этот грек не знает меня, — мучительно думал Марк. — Но стоит мне заговорить, он догадается, что я такой же расена, как те пираты. Тогда мне несдобровать».

Но и тут незнакомец успокоил Марка.

— Тебе лучше поберечь силы, — сказал он ласково, — расскажешь потом! Да и что говорить? Твои спина и плечи красноречивы, как свиток. Это пройдет. Мы поднимали на ноги и не таких. У нас на Липа´рах бьют из камней горячие ключи. Раны затягиваются на глазах.

Так Марк узнал, что его спасители с Липар. Он слышал кое-что об этих островах от грека-горшечника. Грек крутил деревянное колесо и в такт его вращению напевал. Наверное, это помогало ему в работе, так же как тягучая песня помогает гребцам. Марк, тогда еще мальчик, наблюдал, как из бесформенного куска глины на вертящемся круге возникают амфоры, килики, фиалы, и прислушивался к греческим напевам. Это были самые невероятные и лживые истории об одноглазых великанах, швырявшихся скалами, волшебницах, превращавших моряков в свиней, волшебниках, набивавших мешки буйными ветрами. Марк поинтересовался, кто сочинил эти небылицы. Узнав, что их автор слепой певец Гомер, Марк нисколько не удивился. «Я так и думал, — сказал он горшечнику, — только слепец может описывать то, что не видно зрячим». Грек рассвирепел. Остановив круг, он стал доказывать, что Гомер никогда не ошибался, что у Гомера не было света в глазах, но боги наделили его внутренним зрением, которому доступны любые глубины. Тогда-то горшечник и вспомнил о Липарах. Рассказывая о ветрах, запрятанных в мешок, Гомер будто бы имел в виду огнедышащие горы на этих островах. По тому, куда направлено пламя, мореход может судить, в какую сторону дует ветер и надо ли опасаться бурь. Объяснение это показалось Марку надуманным, но он не стал спорить с горшечником, памятуя совет покойного отца — с одержимыми не спорят.

Так впервые Марк услышал о Липарах. А теперь он их увидит, если только бородач не обманывает.

— Я тебя сам лечить буду, — продолжал словоохотливый грек. — Лучше меня на Липарах лекаря нет. Заболеет кто — прямо ко мне ведут: «Помоги, Архида´м!» Я и отстой из трав варю. От червей средство знаю и от гусениц.

— А у меня в винограднике гусеницы завелись, — вспомнил Марк.

— Надо было масличный отстой заготовить, — деловито заметил бородач. — Поварить его на медленном огне вместе с серой и земляной смолой. Когда загустеет, с огня снять, дать остыть. Смажь этой смесью верхушки лозы — забудешь о гусеницах!

Марк искоса взглянул на своего собеседника. Странная разносторонность. Кто же он? Моряк? Лекарь? Виноградарь? Или, может быть, просто болтун, как тот горшечник?

— Люблю я землю, — продолжал бородач. — Век бы на ней сидел. Не пойму я тех, кому море нравится. Вот брат у меня есть, рыбак. Стоит ему о море заговорить — не остановить! Все ему по душе. И волны. И ветер. Он даже для бури добрые слова находит! А я жду не дождусь, когда срок придет.

Поймав недоуменный взгляд Марка, бородач сказал:

— Да ты не тревожься. Завтра мой срок. Завтра. Я тебя с собой возьму. Год назад мы двоих спасли. Буря их корабль разбила. Как они нас только не упрашивали на берег высадить! Сулили золотые горы. Пришлось им срока дождаться. У нас насчет этого строго. А ты везучий! Прямо к сроку попал!

По хлопанью парусов Марк понял, что ветер усилился. Корабль мчался, как подгоняемый плетью конь. Мачта дрожала. Скрипели снасти. Марку предложили перейти в каюту. Бородач уступил ему свое ложе: вместе с другими матросами он провел всю ночь в борьбе с морем.

Только на заре ветер утих. Марк, еще шатаясь от слабости, поднялся на палубу. Бородач стоял за кормовым веслом. Покрытая заплатами туника сбилась, обнажив волосатую грудь и розовый шрам под соском.

Внезапно послышался свист. Кто-то из матросов давал знать о приближении берега. Марк повернул голову. На горизонте показалась земля. Марк не отводил от нее глаз. Стал виден мыс. За ним открылась гавань, имевшая форму лигурийского лука. В том месте, где на лук накладывают стрелу, белели домики. Приближение кораблей было замечено. К берегу бежали люди, размахивая руками.

«Вот она, Липара! — думал Марк. — Такие же люди, как всюду. Такие же чувства! Наверное, это жены, отцы, матери, дети моряков. Они проводили все эти дни в тревоге, ожидая близких».

В толпе встречавших корабли выделялся человек в пурпурном плаще. Он что-то кричал матросам, прикреплявшим корабельные канаты к сваям. А когда с борта спустили лестницу, стал рядом и каждому сходящему вниз пожимал руку. С Архидамом он беседовал дольше, чем с другими. Видимо, кормчий рассказал ему о потоплении пиратского корабля и спасении Марка.

Во всяком случае, когда Марк спускался на землю, Филипп — так называл Архидам незнакомца — приветствовал Марка с удивительным радушием, словно тот был не пленником, а желанным гостем.

— Кто этот человек? — спросил Марк Архидама, когда они остались одни.

— Мой брат Филипп, — с гордостью отвечал Архидам. — Царь!

— Сколько у тебя братьев? — поинтересовался Марк.

— Один. Я о нем рассказывал.

— Тот самый? — воскликнул Марк. — Но он же у тебя рыбак.

— Вот и избрали его царем. Почему виноградарь может быть царем, а рыбак нет?

— А кто эти люди? — спросил Марк. — Тоже рыбаки?

— Да нет! Они пахари и виноградари. Наши сменщики!

Только теперь Марк начал понимать казавшиеся ему странными слова бородача о сроке, любви к земле и прочем. Оказывается, здесь люди обрабатывают землю и плавают на кораблях по очереди.

«Наверное, — подумал Марк, — остающиеся следят за участками тех, кто в море. А может быть, все делают рабы?»

Архидам и Марк шли улицей, образованной рядами одноэтажных домиков с черепичными крышами. Они были похожи на жилища ремесленников где-нибудь на окраине Цэре. Ни один из них не выделялся величиной или богатством. Марку бросилось в глаза, что дома не отделялись заборами. Марк вспомнил закон, предписывавший срубать ветки плодовых деревьев, если они перевешиваются через забор соседа. Деревья здесь росли всюду. В их тени резвились дети.

За крайним домом начиналась равнина. Постепенно возвышаясь, она переходила в гору, курчавившуюся лесом. Все пространство до горы было покрыто белой землей, как ковер, испещренный виноградными лозами.

Только слева и справа от бухты волны смыли белый покров, и темная кайма отделяла белый остров от ослепительно синего моря.

— Вот он, виноградник! — с гордостью произнес Архидам, протягивая руку по направлению к горе. — А по ту сторону — пашня. Пшеницу уже скосили. А виноград нам убирать придется.

— А чей это виноградник и пашня? — удивленно спросил Марк.

Трудно было представить, что это все принадлежит одному человеку. В то же самое время Архидам не был похож на издольщика.

— Как — чей? — еще более изумился Архидам. — Наш! И пашня наша. Земля у нас общая.

— А как вы урожай делите? — спросил Марк после долгой паузы.

— Мы не делим урожая, — отвечал Архидам. — Мы его храним в кладовых и выдаем на кухню по надобности. Царь у нас за этим следит. Женщины ему помогают.

— Значит, и хозяйство у вас общее?

— Общее. Помню, как те двое, которых мы спасли, удивлялись порядкам нашим. Все им не верилось, что можно так жить. «Ведь одному, — говорили они, — надо больше, другому меньше». Как раз в тот год у нас пшеница не уродилась и хлеба было мало. Мы им тоже по лепешке на обед выдавали, как всем. Не понравилось им это. Многое им у нас не нравилось. У себя на родине, в Карфагене, им рабы прислуживали, а рабов у нас нет. Так и уехали. Да мы их не задерживали. Злые они люди и жадные!

Так, беседуя, они вышли к раскидистому дубу. Под тенью его ветвей был стол, накрытый грубым полотном. Поодаль дымил очаг. Из бурлящего котла распространялся дразнящий запах.

— Уха! — определил Архидам. — Вчера Филипп в море выходил. Когда оно бурным становится, мы больше на мясо налегаем. Наши пастбища и загоны для овец вон на тех островах. — Он протянул руку: — Это — Эбоним, а левее — Термесса. А тот остров, над которым пламя, мы Стронгилой называем.

— Да ты уморишь гостя своими рассказами, отец! — послышался звонкий голос.

Марк обернулся.

Перед ним стояла девушка лет двадцати. Волосы, собранные в пучок, оставляли открытым высокий лоб. Черты лица были правильными и не мелкими. Губы имели красивый рисунок, напоминавший яркий цветок. Вел никак не мог вспомнить, какой.

— Сейчас, Ларисса! Сейчас! — отозвался Архидам. — Я знаю, что ты не любишь нашей стариковской болтовни. Но ведь Марку надо все знать.