Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 32)
В глазах у девушки потемнело. Кровь из рваных ран лилась ручьем, но все же Танаквиль нашла в себе силы подняться к гнезду и взять орленка, еще покрытого желтым пухом.
На всю жизнь у девушки остались на груди безобразные шрамы. Но ее слава самой отчаянной отпугивала женихов больше, чем эти шрамы. Кто согласится иметь у себя вместо нежной и любящей супруги фурию и амазонку?
В надежде, что замужество окажется благотворным для Танаквиль, отец давал за нею в приданое дом и земли. Но никто не соблазнился ими.
Танаквиль, как и следовало ожидать, нашла себе мужа сама. Ее избранником оказался Луций, сын грека Демарата.
Этруски вообще не терпели греков, а Луций, полугрек-полуэтруск, к тому же был неженкой и трусом. Он не выносил любимых всеми петушиных боев. Схваткам гладиаторов он предпочитал чтение свитков. Рабы, привыкшие трепетать перед господами, были с ним дерзки.
Что нашла в Луции Танаквиль? Это осталось тайной. Может быть, ей, сильной и дерзкой, были по душе его мягкость и скромность? Или она предпочитала иметь мужа, которым можно распоряжаться, как рабом?
После свадьбы Танаквиль не изменила своим привычкам. Полдня она отдавала верховой езде. Остальное время занималась орленком. Луций не был товарищем ее неже´нских забав. Смирная лошадка, которую подарил ему тесть, сбрасывала его со спины. Животные чувствуют людские слабости и умеют ими пользоваться. Орленок, раздиравший окровавленное мясо, вызывал у Луция отвращение.
Танаквиль не страдала от одиночества. Или хищник заменял ей мужа? Она с наслаждением кормила его и наблюдала, как, пытаясь улететь, птенец плюхается на землю.
— Глупыш! — говорила ома. — Еще рано! У тебя не выросли крылья!
Когда орленок подрос, она подвязала ему крылья и брала с собой в лес. Никто не знал, как она проводит время. Только старому пастуху однажды удалось увидеть Танаквиль с орленком на голове. В это мало кто поверил, потому что еще никому из охотников не удавалось заставить орла сесть себе на голову. Другое дело сокол! Его легче приручить.
У Танаквиль были длинные черные косы. Любая женщина гордилась бы ими. Но она почему-то их срезала и стала носить безобразный войлочный колпак. Другой бы муж на месте Луция возмутился, ибо красота женщины — в ее волосах. Но Луций, кажется, этого не замечал.
Капризам Танаквиль не было конца. Вдруг ей стали противны Тарквинии, в которых прошли ее детство и юность. Она стала уговаривать Луция переехать в Рим. С красноречием, которого в ней раньше не наблюдали, она описывала преимущества, которые ожидают Луция, если он станет римлянином.
— Здесь ты сын изгнанника. Тебе нечего ожидать от сограждан. В Риме все — дети изгнанников, ибо город создан бродягами и беглецами.
С женщиной трудно спорить. Она подвержена внезапным порывам, как море. Разум ее непостоянен. А если у нее еще сильная воля, лучше ей подчиниться, чтобы не было беды. Эту мудрость Луций крепко усвоил. Рим так Рим!
На землю и дом нашлись покупатели. Уложили золото и серебро. Рабов и рабынь построили по четыре и связали локоть к локтю. Луций взобрался на повозку.
Несчастный муж! Танаквиль натянула на его голову свой колпак, приличествующий скорее огородному чучелу, чем такому достойному человеку, каким был Луций. Колпак весь в дырах, словно кто-то специально протыкал его. Мало того, Танаквиль заставила Луция поклясться, что он не снимет колпака, пока не приедет в Рим. И на этот раз Луций подчинился своей властной супруге. Она же не пожелала сесть с ним рядом. Конь ждал ее и нетерпеливо бил копытом о землю. Танаквиль прыгнула на коня и, крикнув мужу: «Прощусь с лесом!» — ускакала. Потом она появлялась и вновь исчезала, и, только когда с вершины Яникула показались извивы Тибра и левобережные холмы, Танаквиль села рядом с мужем. Губы у нее дрожали, глаза лихорадочно блестели. И вообще весь ее облик говорил о необычайном волнении. Луций отнес его за счет появления города, который должен стать для них второй родиной.
На берегу Тибра в тот день было много народа. Появление повозок, людей в богатых одеждах, связанных рабов не осталось незамеченным. Сразу видно, что этрусский богач надеется отыскать в Риме то, чего не мог найти у себя на родине. А эта женщина, наверное, его жена. Но какое у нее необычное лицо! И прическа не такая, как у всех!
Почему она смотрит вверх? Что ее там привлекло? Орел? Ну да, орел. Какую он высматривает добычу?
— Смотрите! Смотрите! — послышались голоса. Орел камнем падал вниз. Нет, его не привлекал заяц или ягненок. Он опустился на голову этруска и снова взмыл вверх вместе с его шляпой. Какое чудо!
Пока римляне стояли с разинутыми ртами, Танаквиль упала на колени перед супругом.
— Муж мой и повелитель! — сказала она. — Тини избрал тебя царем!
Весло на два локтя вперед и столько же назад до отказа — вот круг Марка, и вся жизнь сплеталась из таких же кругов в бесконечную цепь. Никто, кроме бессмертных богов, не знал, как и когда она оборвется. С кораблем ли, идущим ко дну? Или со слабостью рук и безразличием к боли?
Но пока в руках весло, — на два локтя вперед и столько же назад до отказа, — кроме круга, очерченного судьбою, есть еще вера в чудо. Ведь происходят же чудеса на земле и на море!
Пираты, вспоминал Марк, решили ограбить певца Ариона, возвращавшегося в родной город, и приказали ему прыгнуть за борт. Арион упросил их разрешить ему спеть на прощание песню. Дельфин, зачарованный мелодией, подставил Ариону спину и доставил его на берег.
Марк вглядывался в волны со страстной надеждой найти своего спасителя. Иногда показывался острый конец плавника. Дельфины описывали вокруг корабля круги. Но им не было никакого дела до Марка и его страданий. Может быть, дельфины понимали, что нельзя спасти человека, который прикован к веслу.
В другой раз, припоминал Марк, пиратам попался строптивый купец. Они привязали его к мачте и стали угрожать, что не дадут ему воды, пока он не скажет, где припрятал сокровище. И вдруг вокруг мачты обвились виноградные лозы и спелые грозди повисли над головами разбойников. В ужасе пираты попрыгали в море. Одни говорят, что это был не купец, а принявший облик смертного Дионис. Другие уверяли, что пленник обладал силой взгляда, могущей заставить видеть то, чего нет.
Марк не обладал такой силой, а если бы он ее обрел, что толку? Ему не удастся скрестить с пиратами взгляда. Как подняться на верхнюю палубу, откуда доносятся топот и брань? Слева — стена. Впереди — потный затылок гребца. Справа — море.
О, если бы тело стало таким легким, как у птиц, и ноги скользили бы над волнами, не погружаясь!
Об этом можно было только мечтать, зажмурив глаза, и видеть себя бегущим. Но жгучий удар бича возвращал Марка на скамью, и руки, повинуясь чужой воле, совершали привычный круг — два локтя вперед и столько же назад до отказа.
И все же чудо пришло. Может быть, потому, что Марк так в него верил и ждал. У Месси´нского пролива за пиратским кораблем увязались две быстроходные триеры. Они шли неотступно, как гончие псы за матерым волком, готовые вот-вот вцепиться ему в глотку. Всей душой Марк был на стороне преследователей. Его взгляд торопил и подбадривал их, но руки совершали те же привычные движения — два локтя вперед и столько же назад до отказа.
В тот момент, когда кормчий резко развернул корабль, надеясь ускользнуть от погони, Марка швырнуло в море вместе с веслом.
Он очнулся, как после тяжелого сна. Вещи утратили четкие очертания и расплывались. Шов на туго натянутом парусе казался улыбкой. Или, может быть, ему улыбались и парус, и небо, и море, покрытое легкой зыбью.
Прошло еще несколько мгновений, и туман, застилавший глаза, рассеялся. Марк лежал на палубе. Руки его были свободны. Над ним склонилось лицо бородача. Марк хорошо различал морщины на загорелом лбу, родинку на правой щеке, нос, похожий на луканскую грушу, толстые обветренные губы.
— Ну и везуч ты, парень! — услышал Марк.
Эти слова относились к нему, но Марк невольно оглянулся ища взглядом кого-то другого.
— Если бы ты не бросился в море, кормил бы рыбу, как другие, — продолжал незнакомец. — К тому же твоя цепь задела за якорь и не дала тебе пойти ко дну. Видно, ты родился под счастливой звездой.
Горькая усмешка искривила рот Марка. Беды всю жизнь подстерегали его, как оводы разгоряченную клячу, и старались ужалить побольнее. Какие он только не переменил профессии! За что не брался! Его виноградник съели гусеницы, словно листья и плоды там были слаще, чем у соседей. Его овец всегда задирали волки и истребляли болезни. Во время весеннего разлива Тибр слизнул его дом. Подрядчики, с которыми он имел дело, всегда оказывались ворами и негодяями.
В конце концов от него отвернулись даже самые близкие люди, узнав о его особенности притягивать к себе беды. Наконец ему посоветовали заняться морской торговлей и направили в воды Сицилии.
В первое же плавание он попался в лапы пиратам, да притом к самым жестоким.
Марк недоверчиво взглянул на бородача. Что это за человек? Грек. Но разве в Тирренском море нет греческих пиратов? Они спасли ему жизнь, чтобы продать на ближайшем рынке? А может быть, они потребуют выкупа?
Бородач как будто понял опасения Марка.
— Не бойся! — молвил он мягко. — Нам от тебя ничего не нужно.