Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 31)

— На то воля Сельвана! — утешал его Сизенна.

Сизенна не объяснил, почему Сельван не спас волов. А может быть, жрец этого и не знал.

На следующее утро Клаверний взял посох и отправился в город, к лукумону. Он вернулся с новыми волами, сгорбившийся, постаревший. За волов он отдал землю, которую унаследовал от предков. Он, Клаверний, теперь должен был получать половину урожая со своего прежнего участка.

Авлу пришлось покинуть родительский кров и отправиться на заработки в город.

Последнее, что он видел, был камень. Надсмотрщики перетащили его к самой хижине и выбили на верхушке какие-то письмена. Авла не учили грамоте. Он не догадывался, что это начальные буквы имени лукумона. Издали они напоминали раскрытый в улыбке рот. Это была алчная, торжествующая улыбка победителя, поглотившего и этот клочок земли.

Сате´рна сидел, наклонив голову и свесив руки. Казалось, кулаки тянули его к земле. Это была излюбленная поза Сатерны, Он привык к ней, как сапожник привыкает к сидению на корточках или разносчик — к грузу на голове.

Сравнение с ремесленником могло бы обидеть Сатерну. Он считал себя человеком искусства, хотя ничем не обладал, кроме тяжелых кулаков. Успех к нему пришел десять лет назад, когда он повалил на обе лопатки римлянина Клауза, известного более под кличкой «Баран». Цирк ревел, словно был заполнен не людьми, а медведями из Циминских лесов. Жаль, что родителям не пришлось насладиться славою сына. Они умерли в один год от болезни, которую наслали боги.

Все это время Сатерна жил своим единственным успехом. Он больше не выходил на арену, объясняя это отсутствием достойных противников. Кто-то посоветовал ему заняться обучением юношей. Он отмахнулся от этого совета, как от надоедливой мухи. Может быть, он боялся, что юнцы украдут его славу? Или он просто был ленив и привык сидеть у своего дома и ловить восхищенные взгляды?

Был у Сатерны брат Ву´лка. Природа не наделила его силой. Худощавый, бледный, с горящими глазами, казалось, он был полной противоположностью крепышу брату. С юных лет у Вулки обнаружилась страсть к лепке. Удивительно умело он лепил из глины человечков, фигурки животных и раскрашивал их. Вулка не оставил этой забавы и после того, как надел тогу мужчины.

— Ты позоришь меня, — возмущался Сатерна. — Посмотри, на кого ты похож! Руки у тебя в глине, волосы в краске. Можно подумать, что ты гончар или каменщик!

Вулка молча выслушивал наставления старшего брата, и только по яростному огоньку, вспыхивавшему в его глазах, можно было догадаться, что слова Сатерны глубоко его оскорбляют.

Однажды Вулка сказал Сатерне:

— Брат мой! Одному дано сражаться на арене, другому — ковать железо, третьему — читать судьбу по внутренностям животных. Я не могу быть атлетом, кузнецом, гаруспиком. Но в моих пальцах живет непонятная сила. Она помимо моей воли заставляет меня мять глину и создавать подобия людей и животных. Если ты считаешь, что это бросает тень на твою славу, я уйду. Только разреши мне на прощанье слепить твое подобие. Я возьму его с собой на чужбину, чтобы помнить о тебе.

— Можешь лепить! — процедил Сатерна сквозь зубы.

Победитель занял свою привычную позу, и Вулка принялся за работу. Сатерне было совершенно безразлично, удастся ли статуя или нет. Он даже не захотел на нее взглянуть хотя бы из свойственного смертным любопытства.

Вулка ушел вместе со статуей, оставив брату дом и виноградник. Долго о нем ничего не было слышно. Сатерна успел забыть, что у него есть брат.

Он по-прежнему сидел в своей излюбленной позе, но люди проходили мимо, не останавливаясь. Многие уже не помнили, что Сатерна победил Барана. В это уже и трудно было поверить. Время и безделье съели у Сатерны силу, оставив одну спесь.

Но вдруг Сатерна вновь оказался в центре внимания. То один, то другой прохожий останавливался у его дома и спрашивал:

— Послушай, у тебя нет брата Вулки?

— А, заморыш! — уклончиво отвечал Сатерна.

«Может быть, — думал он, — по свойственному ему безрассудству Вулка сделал что-нибудь такое, за что мне придется быть в ответе?»

Хождения и вопросы не прекращались. Стали спрашивать иначе:

— Ты не приходишься братом знаменитому Вулке?

Все это начало надоедать Сатерне, и в конце концов, не дожидаясь, пока посетитель откроет рот, Сатерна кричал:

— Нет у меня брата! Нет!

Прошло еще немало времени. Человек в войлочной шляпе и сером от пыли плаще, отвечая на выкрик Сатерны, сказал грустно:

— Да, у тебя нет брата.

Сатерна понял, что Вулка умер. Другой бы на месте Сатерны заплакал, пожалев хотя бы себя. Трудно жить одному! Но ни одна слезинка не увлажнила глаз Сатерны. Он считал, что слезы не к лицу победителю.

Удивительно! После смерти Вулки интерес к Сатерне еще более возрос. Не было дня, чтобы у его дома не останавливались люди. Часто между ними разгорались споры.

— Похож! — говорили одни. — Удивительно похож!

— Ничего общего! — уверяли другие.

Сатерна думал, что его сравнивают с братом. Поэтому он был на стороне тех, кто отрицал сходство. Надо потерять ум, чтобы ставить на одну доску его, победителя, и заморыша.

Тогда-то и выяснилось, что сравнение производится не между братьями, а между Сатерной и глиняным истуканом, вылепленным Вулкой. Истукан находился в Вейях, и люди съезжались со всех сторон, чтобы на него взглянуть.

Трудно было сильнее задеть Сатерну. «Вулка умер, — думал он, — а его проклятый истукан похищает мою славу! Есть ли на небе справедливость?»

В тот день в портике у храма Уни, где стояла статуя Победителя, не было ни души. Все поклонники таланта Вулки ринулись в Рим. Там освящался Капитолийский храм. На его фронтоне — квадрига. Говорят, мир не видел подобного чуда. Кони совсем живые! Трудно поверить, что они из глины, что это дело человеческих рук.

Сатерна, зайдя в портик, уставился на истукана «Да это моя поза, — думал он. — Мускулы как шары. Но нет, это не я. Запрокинутая голова. Таким был Вулка, когда уходил из дому. Можно подумать, что победитель он, а не я».

И вдруг Сатерна заметил на губах у истукана улыбку. Если бы ему пришлось видеть другие статуи Вулки, это бы его не удивило. Загадочно улыбается и Турмс, покровитель воров и торговцев. Улыбается и Аплу, бог солнца и музыки. Сатерна этого не знал. Ему показалось, что надменная и презрительная улыбка относится к нему. Вулка, этот жалкий заморыш, завидовал его славе.

— Ты еще смеешься! — закричал тупица.

Тяжелый кулак обрушился на голову статуи. Это был удар, достойный былой славы Сатерны. Но глина, затвердевшая в огне, выдержала его. Кровь Сатерны потекла по щекам статуи. Насмешливая улыбка не сходила с ее губ.

Нет лучше милетской шерсти, гладкой и блестящей, словно сотканной из солнечных лучей. Но и на ней бывают изъяны. Зазевалась ткачиха, и нить пошла вкось. Парки, ткущие нити человеческих судеб, могут ошибаться, как простые смертные. В тело женщины они порою вкладывают мужскую душу.

Глядя на Танаквиль, кто бы сказал, что она создана для женской доли? Она скакала на коне, не зная страха и усталости. Не было в Тарквиниях мужчины, который мог бы соревноваться с нею в меткости. В сорока шагах она пронзала стрелой золотое кольцо, подаренное ей отцом к шестнадцатилетию. Отец, конечно, не думал, что его подарок станет мишенью. Он надеялся пробудить в своей единственной дочери свойственную всем женщинам страсть к украшениям. Но Танаквиль предпочитала тугой лук самому дорогому браслету или кольцу.

Все в Тарквиниях успели привыкнуть к странным наклонностям девушки, но она сумела поразить даже тех, кто ее знал.

В лесной чаще, куда и бывалые охотники заходят с опаской, росла высокая сосна. Ее избрала орлица для своего гнезда. С верхушки сосны ей были видны обитатели леса, трепетавшие перед ее острым клювом. Как камень падала орлица на жертву и, пронзая ее когтями, взмывала вверх. Орлица не щадила и ягнят. Она опустошала птичники в окрестных деревнях. Поселянам, называвшим ее царицей лесов, и в голову не приходило поднять на нее руку. Они предпочитали приносить жертву Сельвану, защищавшему стада, и рассказывали об орлице всякие небылицы, чтобы оправдать собственную трусость.

Танаквиль презрительно сжимала тонкие губы, когда ей приходилось слышать о мнимых или действительных подвигах царицы лесов. Кажется, Танаквиль не нравилось, что царицей называли птицу, а не ее. И она осуществила такое, что другой и представить себе не сможет.

Танаквиль вышла из дому ночью, когда лесные звери выходят на добычу. На рассвете она стояла у сосны и, подняв голову, наблюдала за своей соперницей. Тонкий слух Танаквиль уловил клекот и писк. Очевидно, орлица раздирала когтями добычу и кормила птенцов.

Зажав в зубах лезвие ножа, Танаквиль карабкалась вверх. У земли сосна была голой, и девушке приходилось трудно. Но вскоре пошли толстые ветви. Танаквиль поднималась вверх все быстрее и быстрее.

Орлица заметила опасность. Распластав крылья, она парила вокруг сосны. Танаквиль вытащила нож. Силы были неравны.

У орлицы клюв и острые когти, она находилась в своей стихии. Танаквиль могла сражаться только одной рукой, рискуя упасть. И все же победила Танаквиль.

В тот момент, когда орлица вцепилась когтями ей в грудь, девушка нанесла птице короткий и меткий удар между зрачками. Сразу же, оставив нож, она схватила птицу за горло. Она сжимала его до тех пор, пока не раскрылся страшный клюв и вместе с хриплым стоном не улетела душа той, кого называли Царицей лесов.