Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 35)
Но что это? Косые вечерние лучи? Или паутина, сплетенная из тонких нитей? Струны давно ушедшего мира! Публий случайно прикоснулся к ним, и они заговорили голосами предков, лепестками цветов, струями потока. Это чудо. Его называют вдохновением. Публий перешагнул невидимую грань, за которой начинается несбыточное. Теперь он может стать и деревом, и цветком, спуститься в подземное царство и подняться на колеснице Гелиоса к звездам. Он может повести рассказ от любого героя.
«Я выберу Энея, — думал поэт. — Он был скитальцем и изгнанником. Царица Карфагена Дидона полюбила его за страдания или, может быть, за вдохновенный рассказ о них. У Энея отняли Трою. Человек не властен над прошлым. Будущее Энея — Рим. Если бы Эней остался с Дидоной, на римском Форуме до сих пор паслись бы овцы. По склонам Палатина вместо мраморных дворцов лепились бы камышовые хижины. И не было бы вражды с пунийцами[20]. Ганнибал не вел бы через Альпы слонов. Римские легионы не стояли бы на Рейне и Дунае. Безбожные воины не выгоняли бы граждан с их участков. Все, все было бы по-другому. Да, человек не властен над прошлым. Он ничего не может в нем изменить. Но будущее… Каждый шаг может для него что-нибудь значить».
Публий шел дорогой, ведущей в Рим. У него было лицо с тяжелым подбородком, с деревенским румянцем на щеках. Со стороны его можно было принять за простого пастуха. Но тот, кто взглянул бы в его глаза, остановился, ослепленный их блеском. Он бы увидел в нем потомка тирренов, унаследовавшего всю их мудрость и всю страсть. Он бы понял: для этого человека нет невозможного. Меценат откроет ему двери своего дома. Октавиан будет гордиться дружбой с этим нищим мантуанцем. Римляне будут ходить за ним толпами и рассказывать: «Я видел самого Вергилия». А он, Публий, будет бежать от людей. Он останется недоволен собой и прикажет сжечь «Энеиду». Она уцелеет и доставит ему бессмертие, вечную славу. Ему будет чужда сытость. До последнего дыхания Вергилий будет верить, что еще ничего не сделал, ничего не достиг, что лучшие строки еще не написаны.
По залам музея
Уже пять веков мы путешествуем по средневековой и новой Тоскане, спускаемся вместе с искателями сокровищ и археологами в склепы, поднимаемся в воздух, чтобы лучше разглядеть древние города, храмы, гробницы. И все же наше путешествие еще не закончено.
Самолет коснулся бетонной дорожки и побежал по ней к зданию аэровокзала. Через несколько минут мы уже на огромной площади, перерезанной потоками автомобилей. Так вот она, Флоренция, столица Ме´дичей! Здесь бывали Демпстер, Винкельман, Деннис, Франсуа, Модестов и другие наши герои. Но в это мгновение я вспоминал не о них, а о поэте Александре Блоке. Наверное, выйдя на вокзальную площадь, он также был поражен и огорчен соответствием города его мечты современному европейскому центру:
— Что в этом городе может остаться от этрусков? — сказал я своему спутнику.
И тотчас же нас окружили быстрые, смуглые люди. Слово «этруски», видимо, здесь знакомо каждому!
— Пья´цца делла Аннунциа´та! Пьяцца делла Аннунциата! Синьоры, пьяцца делла Аннунциата! — слышались оживленные возгласы.
В то же мгновение подкатила машина. Наши благодетели, горячо жестикулируя, что-то объясняли водителю.
— Русси этруски! — улыбнулся таксист, захлопывая за нами дверцу.
И вот мы на площади у здания Археологического музея. Открываются массивные двери, и вместе с толпой экскурсантов мы попадаем в мир этрусков.
Этруски расположились здесь, как дома. Экспонаты распределены по залам в соответствии с местом, откуда они происходят. Десятый зал — здесь находки из Но´ркии. Семнадцатый и восемнадцатый залы — из Орвие´то. Это правильный принцип. Ведь на территории Этрурии было двенадцать государств, имевших свои особенности в быте и культуре. Если бы в одном зале поместили зеркала, а в другом — вазы или саркофаги, мы лишились бы возможности проследить, чем один район Этрурии отличался от другого.
Даже в своем родном городе приятно увидеть старого знакомого или знакомую, а на чужбине и подавно! Хочется к нему броситься, обнять, даже если это не школьный приятель, а Химера. Да, та самая, которую нашли в 1554 году. Она среди находок Ареццо.
— Не правда ли, она недурно сохранилась за две с половиной тысячи лет? — обращается ко мне мой спутник.
Я не могу оторвать взгляда от Химеры. Какое знание повадок животных! Какое мастерство в передаче деталей! Но удивительнее мысль художника. Человек не в состоянии выйти за границы привычного ему мира. Он, подобно ребенку, играющему кубиками, может создавать из того, что у него под руками. Как мы представляем себе обитателей других миров? Мы просто меняем местами глаза, уши, нос, и возникает чудовище, химера.
В зале Туска´нии я остановился перед одним саркофагом. Мне приходилось немало видеть греческих статуй, поражающих своей красотой, изяществом. Я любовался ими, восхищался их пропорциями, их совершенством. Но здесь я впервые понял, что такое подлинное искусство. Этот человек на саркофаге не был красавцем. У него оттопыренная нижняя губа и бородавка на правой щеке. Он имел все, что может позволить себе богач — это видно по его одежде и украшениям, — но он не успел насытиться жизнью. В повороте тела и головы, в выражении глаз мольба о помощи, крик: «Я хочу жить!»
А вот и знаменитый «толстый этруск». Человек лет пятидесяти, обрюзгший, лысый. На голой груди со складками жира — венок из цветов, знак того, что покойный изображен в момент пира. Да, это не просто богач, любитель хорошо поесть и выпить, — это этрусский рабовладелец времен упадка. Он и его собратья проводили время в «сладостном ничегонеделании» и возвели наслаждение в жизненный принцип.
Судьбы родины были им совершенно безразличны. За паштет из гусиной печенки они готовы были открыть ворота римлянам, даже готовы были отказаться от политической власти, лишь бы к их городской усадьбе без конца подходили возы со всяческой снедью, а из кухни доносился стук ножей и дразнящий запах поджариваемой дичи. Вместе с римлянами времени падения республики они могли бы воскликнуть: «Да здравствуют животы!»
А эта терракотовая статуэтка из Сала´йи! Разве можно пройти мимо нее! Сидит девушка, задумчивая и грустная, перекинув на грудь длинные и тяжелые косы. Кто она? Дочь лукумона или поселянка? Нет, ее не заботят пиры и наслаждения, она живет в мире грез.
Женская головка с фронтона храма в Ареццо выражает горе и страсть. Разве она виновата, что боги создали ее амазонкой и она должна скакать на коне, стрелять из лука! Ей бы хотелось быть простой женщиной, женой этого прекрасного юноши, которого ей приказано убить.
Нас уже ведут в сад. Там — гробница с двускатной крышей и гробница в виде колодца, круглая гробница со столбом, поддерживающим потолок. Сад залит светом. В этот оазис деревьев и древних памятников властно входит шум города. Но мы покидаем музей убежденными, что не было бы Флоренции времен Данте, Петрарки, Пиране´зе и Карду´ччи, если бы много веков назад здесь не жили этруски.
Этрусский альбом
1.
2.
Тарквинии входили в состав союза двенадцати этрусских городов и дали соседнему Риму династию этрусских правителей — Тарквиниев.
3.
4.
5.
Каждая камерная этрусская гробница воспроизводила богатый дом с его гостиными, спальнями, прихожими. В «Гробнице рельефов» на колоннах выпуклые изображения мебели, оружия, посуды, а также фигуры животных и птиц.
6.
7.
8.
9.
10.
Изображение двух сидящих старцев. Плечи каждого покрывает короткая накидка — предшественница римской тоги. Складное сиденье из слоновой кости, так же как и жезл в руках одного из старцев, — принадлежность лиц, обладавших высшей властью. Римляне, заимствовавшие эти сиденья у этрусков, называли их «селла курулис». Считалось, что распоряжение должностного лица не имело законной силы, если он не восседал на курульном кресле.