Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 28)

Вскоре стражи стали выпускать Дионисия и за ворота. Там было просторнее и можно было собрать больше цветов. Горожане успели заметить, что цветы были слабостью учителя. Он возвращался с ворохом диких маков, сияющий, радостный. Любовь к детям, птицам и цветам — все это не противоречило одно другому.

Может быть, фалерийцам нравилось в Дионисии бесстрашие, которое он прививал детям. Конечно, до римского лагеря далеко. В случае опасности учитель и его питомцы легко бы скрылись под защиту стен. Но стрела или ядро из римской баллисты — от этого он бы не мог спастись.

Впрочем, защитники города вскоре убедились, что их учителю и детям ничто не угрожает. Когда он выходил из ворот, прекращался обстрел, и те римские воины, которые оказывались поблизости, удалялись. Это можно было считать перемирием из уважения к детям и их наставнику, продолжающему свое дело и в дни войны. Так считали фалерийцы и римляне.

Наверное, один лишь римский полководец Камилл думал по-иному.

«Нет, не зря изображают Викторию крылатой, — думал Камилл, расправляя в ладони клочок папируса. — У моей Виктории голубиные крылья и розовая лапка с медным колечком!»

Голубь Дионисия! Сколько раз он открывал ворота вражеских городов и доставлял Камиллу триумф! И теперь Камилл не сомневался, что Фалерии падут. Он давно уже с помощью Дионисия знал и слабые участки стены, и время смены караулов. Теперь же ему стало известно, что Дионисий собирается привести в римский лагерь своих учеников, детей знатных фалерийцев. В страхе за жизнь своих отпрысков фалерийцы должны сдать город.

Но почему первое чувство радости сменилось у Камилла огорчением? Казалось бы, Фалерии в его руках. Какое ему дело до того, что его лазутчик действовал под личиной учителя, что он намерен предать детей? Ведь это дети врагов!

Камилл вспомнил свое детство. Его первым учителем был Архелай, неряшливый, как все философы, и восторженный, как все греки. Однажды Камилл прибил его сандалии гвоздями к полу, и Архелай никак не мог понять, что с ними случилось. В другой раз Камилл пустил в коробку со свитком Гомера мышь. Надо было видеть ярость грека, боготворившего автора «Илиады». После этого Камилл неделю не мог сидеть. Мало ли что бывает между учителем и учеником! Но худо было бы тому, кто осмелился при Камилле сказать, что его учитель лжец или предатель. Его учитель был самый лучший, самый мудрый из всех учителей!

Камилл снова расправил на ладони клочок папируса. «Еще один триумф! — подумал он. — Много ли он прибавит к моей славе? Еще один выезд на колеснице, крики толпы, благодарственная жертва на Капитолии. А за спиною шепот: опять он взял город бесчестной хитростью!»

Камилл вскочил. Перед ним встали лица его недругов. Нет, он не доставит им этого удовольствия. Пусть они знают, что ворота городов открываются перед мудростью Камилла, перед его благородством.

— Благородством! — сказал Камилл вслух, торжественно.

На звук его голоса в палатку вошел легионер.

— Ты меня звал? — спросил он у полководца.

— Да, — отвечал Камилл спокойно, словно речь шла о чем-то самом обыденном. — Возьмешь с собою Луция и Гая из первой когорты. Приготовь веревку и прутья. Скоро из города выйдет учитель с детьми. Что бы он ни говорил, сорвите с него плащ и свяжите за спиною руки. Детям покажи вот это. — Он протянул клочок папируса.

Глаза легионера стали круглыми. Много лет он знал Камилла, но никогда тот не давал такого страшного распоряжения.

Камилл заметил удивление своего телохранителя и недовольно отвернулся. Его всегда раздражали открыто выраженные эмоции. В подчиненных он привык видеть слепых исполнителей своей воли.

— Не забудь, — сказал он вслед легионеру, — раздать прутья детям. И не буди меня, пока не придут горожане.

Камилл действительно не спал всю ночь, но не это заставило его, против обыкновения, остаться в палатке. Ему не хотелось быть зрителем трагедии собственного сочинения. Пусть ее смотрят другие! Камилл был уверен, что главный актер будет играть естественно, как никогда. А дети, дети всегда естественны. С какой яростью они погонят новоявленного учителя! Можно представить себе и чувства родителей при виде спасенных детей. Их решение будет единственным, бесповоротным.

Камилл опустился на ложе и закрыл глаза. «Лазутчик ошибается только один раз, — успокаивал он свою совесть. — Кто его надоумил стать учителем? А варварский план сделать детей заложниками — это не придет в голову и людоеду! Что скажут обо мне в Риме? В конце концов, на чаше весов моя репутация…»

Камилла разбудили к полудню, как он и ожидал. Делегация фалерийцев пришла с ключами от городских ворот с просьбой о дружбе и союзе.

Что знал Авкн о железе? Он видел топоры у этрусских дровосеков и удивлялся силе металла, крушившего могучие дубы. Ножницы, которыми раз в году стригли его овец, были тоже из железа. И ему однажды дали их подержать. Они оказались холодными, неприятными на ощупь.

Как-то старший пастух сказал Авкну, что железо добывают из земли. Мальчик представил себе огромную пещеру, наподобие той, куда загоняют овец во время зимних дождей. В глубине этой пещеры великаны день и ночь долбят твердые железные стенки. И, наверное, оттого порой трясется земля и слышится гул.

Когда Авкну исполнилось шестнадцать лет, он знал о железе не более, чем дикари на берегах далекого северного моря, где волны выбрасывают куски янтаря. Авкн вырос в Циминских лесах, считавшихся в ту пору непроходимыми. Редкий путник отваживался углубляться в их чащи, опасаясь зверей и разбойников. Но римляне, ненасытные в жажде богатства и власти, презрели опасности и проникли в горы.

Нападение было столь неожиданным, что воины не успели подойти. Старейшины деревень, где жили этрусские данники умбры, приказали собраться всем молодым пастухам и поселянам.

С этих пор железо связывалось в сознании Авкна с блеском римских панцирей и шлемов, со змеиным свистом дротиков и копий. Пастухи бежали, бросая дубины и пращи. Железо пахло кровью. Авкн хорошо запомнил этот запах, потому что уносил на плечах раненого пастуха. Острие римского дротика застряло под лопаткой так глубоко, что его едва удалось вытащить. После этого пастух испустил дух. Авкн с ненавистью и отвращением смотрел на окровавленный кусочек металла.

Римляне схватили Авкна в шалаше, когда он уже считал себя в безопасности. Они наложили на его ноги цепи, чтобы он не бежал. Подгоняя палками, они повели его через всю страну к морю. Авкн не замечал ничего вокруг. Все было как в тумане. Он ощущал только тяжесть железа и боль растертых в кровь ног.

Избавился от цепи он на корабле. Цепь сняли перед тем, как его втолкнули в трюм, где уже было много таких, как он, пленников. Авкн не мог видеть их лица, но слышал дыхание, стоны. По их речам он понял, что это были не чужеземцы, а такие же умбры, как он, плененные римлянами и проданные ими в рабство.

— Помяни мое слово, — говорил кто-то вполголоса, — нас везут в Популонию.

— О! — с ужасом отвечал другой. — Лишь бы не туда!

Невидимые волны терлись и скреблись о борт, как овцы. Пахло гнилью и испариной человеческих тел. Растирая опухшие лодыжки, Авкн вспоминал сосны, подпиравшие зелеными верхушками небо, запахи весеннего леса, трав, очага.

После долгих часов, проведенных в духоте трюма, морской воздух показался Авкну удивительно свежим и благоуханным. Он вдыхал его всей грудью и не понимал, почему так расстроены другие пленники. Их пугали столбы дыма, поднимающиеся в глубине берега, из-за холмов.

— Популония! — простонали сзади.

Авкн обернулся. Он хотел спросить, чем Популония хуже другого места. Не все ли равно, где быть рабом? Но матрос ударил его по затылку и подтолкнул к сходням.

По песчаному берегу от кораблей тяжело шагали люди с кожаными мешками на плечах. Они ссыпали содержимое своих мешков в повозки и снова молча и уныло шли к причалу.

«Зачем перевозят на кораблях землю?» — удивился Авкн, но спрашивать не стал.

Человек, подошедший к нему, вполне мог бы сойти за демона из подземного царства, каким пугают поселян этрусские жрецы. Лицо и руки его были черными, словно закопченными в адском пламени.

— Эй, новичок! — обратился «демон». — Ты случайно не из Ко´зы?

Авкн отрицательно помотал головой.

— Земляка ищу, — объяснил черномазый. — Живы ли там мои?

И вот уже Авкн идет по пыльной дороге рядом с теми, кого привезли на корабле. Кустарник по обе стороны ее не зеленый, как в его лесах, а серый и черный.

Это не пугало Авкна. Он понимал, что на лицах, и на деревьях, и на земле — сажа и гарь от гигантских костров, какие он видел с палубы.

Чем ближе были эти костры, тем труднее становилось дышать. Нет, это не был запах смолистых ветвей, сжигаемых дровосеками. Так пахла вода в застоявшихся колодцах. «Что же здесь жгут?» — подумал Авкн. Ему стало страшно.

За поворотом дороги открылся холм с багровым пламенем, вырывавшимся из вершины. Вокруг холма сновали полуголые люди. Казалось, они совершали священный танец в честь бога огня. Но нет, это не пляска. Одни из них рыли канаву, другие подносили какие-то ящики и подставляли их под огненный ручей, вытекавший из холма. Ручей был таким нестерпимо ярким, что Авкн невольно зажмурился.

И кто бы мог подумать, что это и есть расплавленное железо, тот враждебный всему живому металл, из которого делают топоры, мечи и цепи, а земля, которую сгружают с кораблей, — это руда! Ее привозят с лежащего против Популонии острова Ильвы и выплавляют в печах. Все это Авкн узнал в первый же день.