Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 27)

Все шло как по маслу. Никто не заметил, как Пузан покидал чужой дом, как прятал ключ. На пути в храм ему также никто не встретился.

Жрец ждал в условленном месте. На измятом от сна лице Толумены при виде Пузана проскользнуло выражение злорадства. Все было бы так, как задумал жрец, если бы ему не пришло в голову проверить содержимое мешка. Словно мясник мог ошибиться и поймать вместо аримы поросенка!

Пузан, рассчитывавший на свою силу, недооценил ариминой ловкости. Стоило лишь приоткрыть мешок, как арима выскользнула, успев при этом укусить Толумену за палец.

С ревом жрец кинулся за аримой, вприпрыжку бежавшей по улице. Пузан еле за ним поспевал.

Порой, когда арима намного опережала преследователей, она останавливалась, дожидаясь их. Высунув язык, она неслась дальше.

Видимо, есть какое-то стадное чувство, зародившееся в ту далекую пору, когда люди жили ордами, чувство, порой толкающее на бессмысленные поступки и преступления. Заметив бегущего, толпа начинает за ним гнаться, хотя, может быть, этот человек ничего не украл, а просто готовится к соревнованию в цирке. Стоит кому-нибудь одному заглянуть в щель забора с таким видом, словно он обнаружил нечто стоящее внимания, как тотчас же у него отыщутся подражатели и полезут к дыре и на забор. Глупцы! Так и теперь, у жреца и Пузана, мчавшихся за аримой, в толпе отыскалось множество добровольных помощников. С криками они кинулись наперерез ариме. Никто не подумал спросить, какое она совершила преступление. Но уже с уверенностью кто-то утверждал, что она осквернила храм. Этот шум пополз по толпе, обрастая подробностями. В каких только грехах не обвиняли бессловесное животное! Всерьез уверяли, что появление аримы в храме — дурное знамение, предвещающее повторение всех прошлых бед: мора, возмущения рабов и войны с римлянами. Богов можно умилостивить лишь принесением жертвы: ариму и ее хозяина надо посадить в кожаный мешок и бросить в море.

Смертельно перепуганная арима бросилась к арке, за которой начинался базар, и, сделав головокружительный прыжок, оказалась на ее верхней перекладине. Толпа облепила арку.

— Вот она! — показывали зеваки на ариму. — Видишь, как съежилась! Теперь ей не уйти!

Услужливые руки подтолкнули лестницу, и Пузан, вытерев ладонью вспотевший лоб, полез вверх. Арка была деревянной. Верхняя перекладина гладко вытесана и вовсе не рассчитана на то, чтобы на нее становились. Да еще люди такой комплекции, как Пузан! Под его тяжестью перекладина затрещала. Падая, Пузан успел схватиться за нее и повис, красный, как вареный рак, с вытаращенными глазами.

В толпе раздался хохот и крики: «А ну, Пузан, подтянись!», «Ай да Пузан!». Но каким рукам было под силу подтянуть такую тушу? Пузан пыжился, пыжился и наконец, как мешок с песком, грузно полетел вниз.

И в тот момент арима прыгнула с арки. Она угодила на самую вершину пирамиды яблок, выставленных на продажу. Яблоки рассыпались, к величайшей радости уличных мальчишек, не упустивших случая набить пазухи. В улюлюкающей толпе уже нельзя было различить продавцов и покупателей. Все оставили свои дела и кинулись за животным.

Арима улепетывала изо всех сил, петляя по проходам в овощном и молочном рядах. Кто-то запустил в нее головкой капусты. Арима ловко увернулась, а капуста угодила в Толумену, мчавшегося впереди всех. Дико завопив, жрец метнулся в сторону и опрокинул амфору с медом.

В другой раз это происшествие могло бы отвлечь внимание толпы, но сейчас все взоры были устремлены на зверька. «Смотрите! Смотрите!» Арима прыгнула на кровлю рыбного ряда и оттуда немыслимым прыжком перемахнула на «столб слез». На какое-то мгновение все стихло.

Столбом слез называли высокую каменную колонну в центре площади. К ней приводили должников. Закон предписывал держать их на хлебе и воде в доме ростовщика, а в нундины выводить к столбу, чтобы тот, кто сжалится, заплатил за них долг, иначе их ожидала работа на чужбине[14]. Вот и теперь под столбом было двое несчастных. Сквозь прорехи в одежде виднелись кровавые рубцы. Тот, кто постарше, сидел безучастно, уставившись на землю, где лежала снедь, принесенная милосердными торговками. Другой, помоложе, с интересом наблюдал за аримой, которая, вися на хвосте, обмахивалась голой ладошкой. Совсем как матрона в жаркие дни!

При виде аримы лицо смотрителя базара вытянулось и помрачнело. Может быть, он истолковал ее кривлянье как издевательство над правосудием, стражем которого являлся? Ведь это был не простой столб, которым подпирают кровли. На этом столбе держится порядок в государстве. Рухни он, бедняк бросит работу. Никто не будет возвращать долгов. Перестанут платить жалованье людям, которые служат закону.

Недаром смотрителя базара прозвали «Не дам промаха». Когда-то он считался лучшим лучником двенадцатиградья и побеждал на состязаниях во время празднеств богини Норции. С тех пор прошло много лет, но еще не иступились камышовые стрелы и не стерлась тетива, принесшая пальмовую ветвь.

Толпа замерла, увидев в руке «Не дам промаха» лук. Кажется, люди взирали с неодобрением на смотрителя базара и все желали ему промахнуться. В конце концов, это игра, состязание в ловкости, потеха. Почему ее хотят прервать? Или, может быть, люди уловили во всем происходящем какой-то смысл? Ни у кого из них не хватило смелости насолить жадному и жестокому Толумене, переломать ноги мяснику, хоть он это давно заслужил. Никто не залез на столб и не показал язык всем этим злым, надутым, важным. Даже ги´стры[15], дающие представление на площади, не решатся на такое. Смотрите, что она хочет сказать: «Плевала я на ваши законы, на ваше богатство, на ваши угрозы!»

— Арима! Арима! — послышался крик.

Это был Ларт. Не найдя дома аримы, он бросился ее искать. Шум на базарной площади привлек внимание мальчика. С ужасом он увидел, как «Не дам промаха» натягивает тетиву.

— Не смей! Не смей! — закричал Ларт.

Но было уже поздно. Просвистела стрела. Мохнатый комочек упал на землю к ногам колодников. Мальчик кинулся к ариме, схватил ее, прижал к груди. Его пальцы были в чем-то липком. Но он этого не замечал. Он смотрел в глаза, полные человеческих слез.

В этот же день жители Пирги видели в гавани мальчика с трупиком аримы на плече. Он шел, как глухой, не слыша обращенных к нему вопросов. Что ему надо? Может быть, он ищет корабль, плывущий к неведомому берегу, туда, где стволы деревьев как колонны вечного храма справедливых богов.

У Дионисия, римского лазутчика, была память цепкая, как репей. Он запоминал слово в слово надпись из ста строк. Он узнавал человека в толпе, даже если видел его много лет назад. Для него не составляло никакого труда найти в незнакомом городе дом. Не было случая, чтобы он заблудился в лесу.

Но сколько пришлось ему затратить усилий, чтобы закрепить за собой славу лучшего цирюльника Вей! Еще труднее пришлось ему, когда он решил стать гистрионом. Эта профессия должна была объяснять частые передвижения из одного города в другой. Но ему так и не удалось добиться легкости, свойственной профессиональным этрусским актерам. Публика чувствовала в его поведении фальшь, и Дионисий решил никогда больше не подниматься на сцену.

Куда легче быть учителем! Почему-то раньше ему не приходило в голову избрать на время эту профессию. Мальчишки ходили за ним, как выводок цыплят. Он только слышал: «Еще! Еще!» Как загорались их глазенки, когда он рассказывал о приключениях Одиссея или о битве Геракла с немейским львом!

Не надо было утруждать себя занятиями счетом и чистописанием. О эти этрусские числа — ту, цал, ки. О них можно сломать язык! А буквы, имеющие ту же форму, что и латинские, но звучащие по-другому! Нет, Дионисий предпочитал живую беседу на свежем воздухе, полезную для его наблюдений за врагом.

Поначалу он опасался родителей. Ведь могут найтись такие, которые обнаружат его невежество. Но родительское сердце само идет на обман, как голодный зверь на приманку. Без особых усилий Дионисий приобрел славу педагога-новатора.

— О! — говорили родители с гордостью. — Такого учителя надо поискать! Второй Сократ! Вы слышали? Он обходится без трости. Все у него построено на интересе и взаимном доверии. Он приказал выбросить восковые таблички. И что же? Посмотрите, какие розовые щеки у наших детей! С каким удовольствием они идут в школу!

Все богатые люди Фалерий хотели, чтобы их дети учились у Дионисия. В эти дни, когда город был осажден римлянами, родители осаждали дом скромного учителя: «Возьми моего сына к себе! Возьми!» Богачи находили в своих кладовых дорогие вина и яства для Дионисия. Но новый учитель не был похож на наставников, с какими прежде приходилось иметь дело фалерийцам.

Дионисий не брал подарков, объясняя, что не может увеличивать группу без ущерба для дела. К тому же подарки унижают его достоинство, ибо им руководит не корысть, а любовь к детям.

— Благородный человек! — говорили легковерные родители.

Обычным местом прогулок Дионисия было пространство перед городской стеной. Каждое утро в одно и то же время мимо ворот проходил этот высокий, сутуловатый человек со стайкой детей. Его знали все стражи, и он, разумеется, знал каждого из них по имени. Иногда он останавливался и заводил непринужденный разговор о погоде, о здоровье, о том о сем. В однообразной службе стражей беседа с учителем была развлечением.