Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 26)
— Молчи! — шепнул он мне. — Все это добыча Цецины. С разных кораблей.
По залу прошло движение. Гости вскочили со скамьи и бросились к двери. Упав на колени, они обратили взоры на вошедших. И тут только я понял, что это не гости, а такие же рабы, как Корак. Меня обмануло богатство их одежды. Но более всего я был удивлен другим. Я не мог отвести взгляда от бородача, державшего под руку женщину лет тридцати. Да это же кормчий тирренского корабля, пустившего ко дну нашу «Ласточку»! Видимо, он знал, что´ ожидает пленных, и решил спасти хотя бы одного из них. О нет! Им руководило не человеколюбие. Я был такой же добычей, как эти серебряные вазы. Моих товарищей принесли в жертву кровавым тирренским богам. Богам хватит и сорока девяти пленных.
Рамта обратила свой взор на меня. Она сделала знак, чтобы я приблизился. Но если бы она просто смотрела на меня, я бы все равно подошел. Ее глаза, светившиеся какой-то властной силой, притягивали. Я никогда не верил россказням о колдуньях и волшебницах. Но теперь я знаю, что это сущая правда. И Цирце´я, описанная Гомером, жила в Тиррении. Как я мог об этом забыть! Цирцея превратила спутников Одиссея в свиней. Если бы Рамта захотела сделать меня свиньей, я стал бы на четвереньки и захрюкал. Но Рамта милостива. Корак прав! Она перевела свой взгляд на сосуд, и оцепенение, в которое я был погружен, рассеялось. Что это со мной! Ведь Рамта обычная женщина. Ничем не лучше других! Со всеми женскими слабостями! Может ли она понять, как прекрасна моя роспись? Или ей по душе эти грифоны и крылатые девы?
Рамта поворачивала вазу, внимательно рассматривала рисунок. По выражению ее лица нельзя было понять, нравится ли он ей или нет.
Обернувшись к Цецине, она бросила несколько слов и показала на меня.
Муж Рамты пожал плечами. Мне кажется, я понял этот жест. «Что ты меня спрашиваешь? — говорил он. — Ведь ты же госпожа в этом доме».
Рамта, позвав флейтиста, что-то приказала ему. Я уловил знакомое мне слово «мувалх» и вздрогнул. Неужели моя ваза не понравилась и сейчас меня поведут на скамью?
Но я ошибся. Бывают же счастливые ошибки!
— Госпожа, — перевел флейтист, — довольна твоей работой. Она устраивает в своем доме мастерскую и дает тебе в помощь пятьдесят рабов.
На этом можно было бы и кончить рассказ. Вы ведь знаете мои вазы. Правда, как вольноотпущеннику мне достается треть дохода. Но Рамта подарила мне флейтиста. На этом настоял Цецина. Бывают же и у мужчин капризы, с которыми вынуждены считаться женщины. Даже такие, как Рамта!
Когда флейта играет знакомую мелодию, рабы шевелятся проворнее. Они вспоминают скамью, эти ленивые рабы. Как же мне не молиться богам за мою благодетельницу Рамту?
Ларт долго не мог понять, чем он разгневал Толуме´ну. Ведь он посещал храм Уни Владычицы[9] не реже, чем соседи, и приносил жертвы, насколько ему позволяли скромные средства. Родители, которых в один день унесла чума или еще какая-то болезнь, оставили Ла´рту дом и небольшой виноградник в горах у Кортоны.
Толумена свирепел с каждым днем и совсем уже открыто бранил Ларта, называя его лентяем и бродягой, словно сам в его годы он только и делал, что возносил молитвы богам. Вчера жрец, выгнал Ларта из храма, крикнув ему в спину: «Иди прочь, брат аримы!»
Тогда-то Ларту стало ясно, что всему виною арима. Мальчику подарил ее в Пиргах чернобородый карфагенский купец, корабль которого разбило бурей. Он и арима добрались до берега на бревне. Карфагенянин называл животное Арми, что на его языке значило «арима»; римляне, которых было немало в Кортоне, называли ариму по-смешному — си´миа.
Первое время арима тосковала по своему первому хозяину и может быть, по сородичам в лесах Ливии[10]. Она лежала, сжавшись в комок, и по ее мордочке катились почти человеческие слезы. Но вскоре она привыкла к новому дому и полюбила мальчика. Стоило Ларту показаться, как арима бросалась к нему на плечо, обматывая для верности его шею хвостом. Мальчик показал ариме нехитрые фокусы, которым принято обучать собак или кошек. Но кроме того, без всякого обучения она забавно подражала людям, передразнивала их. Добрые люди за это на нее не обижались, а только радовались, видя, как зверек старается походить на человека.
Как-то в нундины Ларт отправился на базар, прихватив с собой ариму. В тот день на базаре было много земледельцев, привезших на продажу плоды, овощи и живность. Многие видели ариму впервые. Они гурьбой ходили за Лартом, и, чтобы еще больше рассмешить этих людей, мальчик как бы невзначай попросил:
— А ну-ка, дружок, покажи, как сердится сборщик податей, когда закрывают дверь перед его носом.
Арима поворотилась на плече, почесала лапой за ухом и скорчила такую рожу, что толпа покатилась от хохота. От смеха не удержался даже угрюмый смотритель базара, по имени «Не дам промаха», о котором говорили, что он в последний раз смеялся при царе Миносе[11].
Может быть, Толумена был в это время в толпе и услышал, как народ потешается над сборщиками податей (известно ведь, что жрецы с ними заодно), или он связал веселье и смех с тем, что в тот день храм Уни был пуст так же, как медная шкатулка для даяний. Во всяком случае,
— Да продай ты свою образину! — советовали соседи.
Другой на месте Ларта так бы и сделал, чтобы не ожесточать могущественного жреца, но Ларт был молод и поэтому упрям. К тому же он все более и более привязывался к ариме. Кроме нее, у него не было никого.
— А что ему сделала арима? — объяснял мальчик. — Укусила ли его, как пес? Пробралась в погреб, как кошка? В храм я ее не вожу. А то, что на базаре от нее много хохоту, так это правда. Но что в этом плохого? Надо же людям посмеяться. Ведь недаром говорят: «Тот другим помеха, кто не любит смеха».
Соседи покачивали головами. Нельзя было понять, одобряют ли они Ларта или осуждают его, а толстый, как боров, мясник, по прозвищу Пузан, бросил угрожающе:
— Боюсь, что тебе будет не до смеха!
Дома их были рядом, так что яблоки из сада Ларта свешивали свои ветви во двор Пузана. Еще при жизни родителей Ларта Пузан подал в суд и добился, чтобы эти ветки были обрублены, хотя тень от них не могла ему мешать. Просто Пузан был нехорошим человеком. К тому же он был известен как сплетник и наушник. В тот же день он передал жрецу, что Ларт плохо о нем отозвался. Мясник зарился на дом и виноградник Ларта и надеялся, что жрец расправится с непокорным мальчиком и тогда Пузан получит его достояние. Есть же присказка: «От злого соседа в доме все беды!»
Поймать и уничтожить ариму следовало в отсутствие мальчика. Жрец и его помощник не хотели поднимать шум во всем квартале: незачем восстанавливать против себя людей. Как назло, в последние дни Ларт не расставался с аримой. Пузан, с нетерпением ожидавший награды, вызвался проникнуть в дом Ларта ночью, усыпив предварительно мальчика напитком из сонных трав. Жрец отверг этот план. Толумена был хитер и коварен, как змей.
— Не торопись! — сказал он Пузану. — Разве тебе неизвестно, что скоро у брата аримы день поминок?
Толстяк удивленно вытаращил глаза:
— Ну и что?
— Видишь ли… — И жрец зашипел ему на ухо.
Глаза Пузана округлились. Потирая руки, он радостно кивал.
Первое утро дня поминок было на редкость ясным. Тучи которые с Ид[12] висели над горами, уплыли к морю, и долины рек и речек, текущих с Апеннин, были залиты светом. Казалось и мрачный Циминский лес насквозь просвечивался лучами Узила[13]
Поднявшись с постели, Ларт собрал в узелок заготовленные еще с вечера черные фасолины — приношения мертвым — и обратился к ариме с ласковыми словами:
— Побудь один, дружок! Не могу я тебя взять на кладбище.
Арима грустно помотала головкой, словно понимая неизбежность разлуки.
Не успели затихнуть шаги Ларта, как проскрипела калитка соседнего дома, и показалась голова Пузана. Мясник действовал наверняка. Давно уже он подсмотрел место, где мальчик прятал ключ. Оставалось лишь подойти к двери, взять незаметно ключ и просунуть его в замочную скважину. Это отняло несколько мгновений. Тщательно прикрыв за собой дверь, Пузан вступил в полутемный коридор и прошел в а´трий. Свет из квадратного отверстия в потолке падал на скамейку у стены, ложе, покрытое узорной тканью, и большой деревянный сундук с блестящей медной обивкой. На сундуке сидела арима. Она вертелась, почесывалась. Появление незнакомца не вызвало у нее и тени беспокойства.
Пузан приближался мелкими шажками.
— Малышка! — басил он. — Не бойся, малышка!
Выражение его было таким умильным, как в тот день, когда он делал предложение дочери пекаря, еще не зная, что отец отказал ей в приданом. В шаге от сундука он резко вытянул обе руки вперед и схватил ариму. Она рванулась. Но у Пузана от ежедневной работы с топором была железная хватка.
— Вот и попалась, мразь! — прошипел Пузан, засовывая ариму в заранее приготовленный мешок.
Перед уходом из дома он приоткрыл дверь в сад, чтобы Ларт подумал, будто арима убежала сама.