Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 25)

— Здравствуй, — сказал незнакомец на чистейшем эллинском языке. — Меня зовут Ко´раком. Я из Фив.

— Мое имя Аристоно´т, — представился я. — Моя родина Делос. У берегов Кирна[6] я попал в плен.

— Это я знаю, — сказал Корак. — В тот день, когда всех вас вели по городу, я был в толпе. Помню, как тебя вытащил флейтист.

— Он залаял на меня: «Рув! Рув!» — вставил я.

— «Рува» на языке тирренов значит «брат», — пояснил Корак.

— Может быть, в этой стране такой обычай выбирать братьев и потом сажать их в подземелье, как беглых рабов?

Корак рассмеялся. Но я не находил в этом ничего смешного. С возмущением я стал рассказывать, как меня держали в яме, откуда видны только ноги, как меня запугивали госпожой.

— Тише, — сказал мой новый знакомый. — Нас могут услышать. Не позавидую я тому, кто неуважительно отзовется о нашей госпоже. У тирренов женщины пользуются мужской властью, да они и ни в чем не уступают мужчинам. Видел бы ты, как наша Рамта правит колесницей! А какова она в пляске!

Я пожал плечами. Женщина правит колесницей! Может быть, я оказался в стране амазонок?

— Меня это тоже удивляло, — сказал Корак после долгой паузы. — Для нас, эллинов, власть женщины непонятна и противоестественна. Наши жены и сестры проводят все дни за прялкой или стряпней. Потому среди них нет ни одной такой, как Рамта.

— Не знаю, как ты можешь восхищаться этой тирренской волчицей! Ты ведь пострадал не без ее ведома.

— О, ты не знаешь Рамту, — отозвался Корак. — Нельзя на нее обижаться. Она не наказывает без вины. Видел бы ты рабов, прислуживающих другим господам, — на их теле нет ни одного живого места. Господа вымещают на них дурное настроение. Они держат у себя в доме палачей или сами заменяют их. Рамта не выносит отвратительного свиста розог. Стоны и плач ранят ее в самое сердце. Поэтому она посылает на конюшню флейтиста.

Я смял кусок глины, перенеся на него все свое ожесточение. О, если бы это была не глина, а горло этой Рамты! Как бы оно хрустнуло под моими пальцами!

— Кто дал ей право держать весь дом в страхе? — воскликнул я. — Как она отвратительна!

— Тебе меньше всего следовало бы обижаться на Рамту, — сказал Корак, удивленно выслушав мою гневную тираду. — Ведь ты ей обязан жизнью!

— Благодетельница! — иронически произнес я. — Думаю мне было бы не хуже у других господ.

— Несчастный! — сказал Корак. — Ты еще не знаешь, что стало с другими пленниками. Их побили камнями.

Я посмотрел в глаза Кораку. Нет, он не шутил. Да и можно ли так шутить? Побить камнями безоружных пленников! Да эти тиррены хуже диких обитателей Тавриды!

Я отложил глину в сторону и возблагодарил богов за спасение. Теперь образ незнакомой мне госпожи становился еще более загадочным. Что ее заставило выбрать в толпе пленников именно меня? Случайность? Каприз? Как бы то ни было, я обязан ей жизнью. И если раньше я работал, чтобы избежать позорящего свободного человека наказания, то теперь вкладывал в труд душу. Рамта должна увидеть, что ее выбор был правилен. Я сделаю такой сосуд, которого нет ни у кого в Цэре, а может быть, и во всей Тиррении.

Мне всегда нравились амфоры, напоминающие своими очертаниями крепкобедрых девушек с руками на поясе. Но амфору не поставишь на стол, ее надо вешать на стену, и часть росписи будет закрыта. Можно вылепить изящную энохо´ю, но ее не принято расписывать. Я остановился на крате´ре. Его можно покрыть рисунком с ножки до горлышка.

Корак с интересом наблюдал, как я установил гончарный круг и привел его в движение. Оказывается, ему никогда не приходилось видеть, как работает гончар.

— Смотри-ка, — говорил он, — да это же кратер! А не сумеешь ли ты сотворить другое чудо — наполнить его вином. Знал бы ты, какое вино у госпожи! За глоток его я готов снова перенести порку. Угораздило же флейтиста появиться в тот момент, когда я хотел отпить толику! От неожиданности я уронил кратер, и он разбился. Так я и попал на скамью, а затем к тебе в мастерскую.

— Так вот почему тебя послали ко мне! — воскликнул я, останавливая колесо. — Ты должен помочь мне сделать сосуд взамен разбитого.

— Нет, — отозвался Корак. — Госпожа решила показать мне, сколько труда требует изготовление одного сосуда. И как только твоя ваза будет готова, Рамта возвратит мне свою милость.

— И я опять останусь один, — сказал я с горечью.

— Чем тебе здесь плохо? Ты же ведь горшечник и не привык к мягкой постели и нежной пище. Дай тебе такой хитон, как у меня, ты его испачкаешь и разорвешь…

Наконец наступил день, когда кратер высох и я мог нанести на его поверхность роспись. Тростник и баночки с красками были под рукой. Но я не мог выбрать рисунок.

— Почему ты медлишь? — укорял меня Корак. — Я уже больше не могу сидеть в этом сарае!

— Не торопись, — отвечал я. — Торопливый всегда опаздывает. Видишь, я выбираю роспись. Скажи лучше, что было нарисовано на том кратере, который ты разбил.

Корака можно было понять. Содержимое сосудов его интересовало больше, чем их внешний вид. Но как быть мне, горшечнику? Каков у госпожи вкус? Ведь моя ваза должна ей понравиться.

Я знал, что коринфские купцы везут в Тиррению вазы, расписанные от ножки до горловины сфинксами, грифонами, крылатыми девами. Меня учил их рисовать афинянин Мнази´пп, переселившийся к нам на Делос из Керами´ка[7]. Помню, как он заполнял оставшиеся на вазе пустые места розетками и пальмовыми листьями. Ваза получалась пестрая, как персидский базар. Но разве удивишь Рамту сфинксами и грифонами? А может быть, изобразить на вазе подвиги Геракла? Ведь и тиррены почитают его как божество…

Целый день я сидел возле вазы, перебирая сюжеты. Может быть, Рамте придется по душе охота на львов? Ведь она любительница сильных ощущений. Или изобразить бег коней? Но кони мне никогда не удавались. Так и стемнело, а я не взялся за тростник.

Мне раньше приходилось слышать, что музы посещают поэтов даже во сне. Они вкладывают в их уста напевы и слова песен, которые потом восхищают смертных. Я не поэт. Но не иначе, как муза спустилась с Геликона и, наклонившись над моим ложем, шепнула мне пару слов. Я вскочил, разбудив Корака. Музы уже не было. Но я запомнил ее совет. Я должен изобразить на вазе морской бой, в котором победили тиррены, показать то, что пережил и видел своими глазами.

Только рассвело, я принялся за работу. В моей памяти вставала вся картина боя, но я понимал, что на на вазе достаточно изобразить лишь два корабля. Не обязательно давать все детали. Пусть будут кормовое весло и весло на борту с лицами гребцов. Три воина на палубе. Больше не надо. Но должны быть видны высокие шлемы и круглые щиты с тем рисунком, который принят у эллинов. И тирренский корабль, одномачтовый. И ростр. Тот, что вонзился в борт «Ласточки» и пустил ее ко дну. На палубе три тиррена. Шлемы с высоким гребнем, круглые щиты с изображением головы быка. Я видел такие щиты. Тиррены почитают быка как бога.

А что нарисовать на противоположной стороне вазы? Толпу, ожидающую победителей? С какой яростью встретили нас тиррены! Ведь мы, эллины, омочили весла в море, которое они считают своим. На скалистом Кирне мы основали колонию. Мы торгуем с кельтами и иберами. Чтобы уничтожить нас, тиррены даже заключили союз со своими соперниками — карфагенянами. Но как изобразить ярость толпы? В повороте тел, в выражении лиц.

В тот день, когда ваза моя была готова, я заметил, что на дворе царит необычное оживление. Рабы и рабыни сновали в разных направлениях, кто с тушей на плечах, кто с кулем.

— Сегодня праздник? — спросил я у моего сожителя.

— Да, — протянул насмешливо Корак. — Праздник. Приезжает Цеци´на.

— Кто она?

— Не она, а он. Муж Рамты.

— У Рамты есть муж!.. — воскликнул я.

— Хорошо бы его не было, — вздохнул Корак. — Один господин лучше двух. К счастью, Цецина в доме редкий гость.

Наш разговор был прерван появлением флейтиста. Теперь я знал, что он просто флейтист и любимец госпожи, а не управляющий.

— Госпожа приказала принести вазу, — сказал флейтист. — Приходите к обеду.

Корак ликовал. А я не знал, радоваться мне или нет. Встреча с Рамтой меня пугала. Конечно, каждый мастер знает цену своему детищу. Лучшей вазы, чем эта, не выходило из моих рук. Но понравится ли она Рамте? К тому же женщины капризны. Их суждения случайны и непостоянны. Косо посмотрел муж, дурная погода, а во всем виноват раб.

— Не бойся! — успокаивал меня Корак. — Госпожа справедлива. Она оценит твой труд.

Солнце начало уже садиться, и нам было пора идти. Тиррены, как я узнал, обедают в поздний час, и пиршества у них затягиваются до зари. Зал, куда мы вошли, был так велик, что мог служить для обеда всему городскому совету, а не отдельной семье. Гости, мужчины и женщины, сидели на скамьях у стены; ложа, окружавшие богато накрытый стол, были пусты.

У меня отлегло от сердца. Пока нет Рамты, я могу присмотреться ко всему окружающему, чтобы знать, как себя вести. Прежде всего я обратил взор свой на стены, покрытые от пола до потолка богатой росписью. Тут были и грифоны, и крылатые девы. Это меня обрадовало. «Рамта присмотрелась к ним, — подумал я. — Хорошо, что я не изобразил их на кратере». На столе не было глиняной посуды, но зато стояли большие серебряные блюда и вазы. Каждое из этих блюд у нас в Элладе стоило целого состояния. Его можно было бы обменять на десяток рабов или приличный участок земли. Меня поразило и другое: посуда была разномастной. Казалось, ее одолжили для пира у соседей и поставили на стол. Я поделился своим наблюдением с Кораком.