Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 24)
— Нет! Ты все та же, — отвечал Арунт, покрывая лицо Велии поцелуями. — Любимая! Волосы твои, как прежде, пахнут аравийскими смолами. Я так ждал тебя, что лишился речи от счастья!
— И ты все тот же! — сказала Велия, положив руку на плечо Арунта. — Таким я тебя видела в дни унижения. Я знала, что ты придешь. Тайком я шила тебе тунику и обвязывала края золотыми нитями. Взгляни, она не хуже той, что тогда сожгли на площади. Надень ее. Ты войдешь в город лукумоном.
— Велия, — сбивчиво заговорил Арунт, — я тебе должен многое сказать. Помнишь того моряка, которого я ослепил? Я его встретил в лесу. Он стал пастухом. У него флейта. Если бы ты слышала, как играет старец! Даже волки приходят к его хижине. Мне кажется, что он прав. Звери ценят добро.
— О чем это ты, Арунт? Какой-то пастух, звери…
— Нет, он был прав, — продолжал Арунт. — Но уже поздно.
— Что поздно? Я не понимаю…
— А я тебя понимаю. Ты осталась той же, а я — другой, хотя меня зовут Арунтом и люблю я тебя, как прежде. Скажи, Велия, как ты попала сюда из города? Тебя выпустили?
— Подземный ход! Тот, что ведет в наши покои! Чернь не знает о нем. А жрецы… Жрецы ждут тебя, Арунт. Господство черни им так же ненавистно, как тебе.
— А власть врагов? — сказал Арунт. — Посмотри, что они сделали с виноградником! Они разрушают дороги, плотины, каналы, труд предков.
— Твои предки были лукумонами, а не рабами, — оборвала Велия.
— Каждый из нас раб своей земли, своего народа! — отвечал Арунт. — И прежде, чем стать лукумоном, надо родиться расеной. Помнишь могилу Порсены? Ее называют лабиринтом, потому что туда есть вход, но нет выхода. Я в лабиринте. Для меня нет пути назад. Граждане меня ненавидят за то, что я привел врагов, а враги — за то, что я не открываю городских ворот.
— Так открой же их! Что тебе мешает? Верни себе власть, отомсти врагам! Потом ты насадишь новые виноградники, восстановишь храмы. Клузий станет еще прекраснее.
— Нет, Велия! Я этого не сделаю. Нам придется расстаться. Уже светает. Идем, я тебя провожу.
— Трус! — закричала Велия. — Ты всегда был трусом. Заяц в шкуре льва! Ты не мог сохранить власть. Тебе ли ее вернуть? Это я сделаю за тебя. Я покажу подземный ход, приведу галлов в город.
Прежде чем Арунт опомнился, Велия выбежала из палатки и бросилась к шатру Бренна.
— Стой, Велия! — приказал Арунт. — Ты слышишь? Остановись!
Велия продолжала бежать, ни разу не оглянувшись.
На шум голосов из шатра вышел Бренн. Расчесывая растопыренными пальцами огненно-рыжие волосы, галльский вождь спросил:
— Что тебе надо?
— Я его жена, — быстро проговорила Велия, — оттуда. Мы знаем подземный ход. Хочешь…
Это были последние слова, которые ей удалось произнести. Дротик, брошенный недрогнувшей рукой Арунта, угодил в шею. Обливаясь кровью, Велия упала к ногам галла.
Бренн сделал знак, чтобы схватили Арунта.
В тот же день галлы сняли осаду города и двинулись на Рим. Клузийцы сочли это чудом и принесли жертву богам, отвращающим неприятеля. Но вскоре они поняли, кто спас город. Во рву нашли обнаженный труп Арунта со следами от ударов и ожогами. Беглец не выдал галлам тайны и погиб, как подобает мужчине.
Жрецы обмыли тело Арунта и одели в тунику, расшитую золотыми нитями. Его повезли через весь город на колеснице, запряженной четверкой коней, и похоронили, как лукумона, в гробнице предков. Велию положили рядом, так как она была его женой.
Это был мой первый морской бой. От толчка в правый борт наша «Ласточка» покачнулась. Тирренский корабль оставил в обшивке острую железную занозу. Позднее я узнал, что она называется ростром. Вода со свистом хлынула в трюм, и триера начала погружаться. Через несколько мгновений я уже барахтался в волнах вместе с другими матросами и гребцами. А еще некоторое время спустя мы все сидели на палубе тирренского корабля со связанными за спиной руками. Носатые, похожие на хищных птиц тиррены сновали по палубе, не обращая на нас никакого внимания. И только когда показался берег, они заставили нас подняться и пересчитали по десяткам.
— Мувалх, — сказал чернобородый кормчий, загибая большой палец.
Нетрудно догадаться, что на языке тирренов это значит «пятьдесят». Когда мы покидали Кумы, нас на триере было пятьдесят три. Но кормчий Лисистра´т пал в первые минуты боя от тирренской стрелы, а еще двое матросов пошли ко дну вместе с триерой!
По сходням мы спустились на берег и сразу оказались во власти окружившей нас толпы. Толпа не покидала нас на всем пути в город, находившийся не менее чем в двадцати стадиях от гавани. Сколько было ненависти во взглядах тирренов! Они размахивали кулаками, брызжа слюной, выкрикивали непонятные слова.
Едва мы прошли городские ворота, какой-то человек бросился ко мне и, схватив за плечо, оттащил в сторону.
— Рува! Рува! — вопил он.
К моему удивлению, тиррены расступились и позволили незнакомцу вывести меня. Так я оказался во дворе большого дома. Двор был замощен булыжником и так чист, словно его не замели, а вылизали языком. «Видно, господин любит порядок», — решил я.
Незнакомец развязал мне руки, подвел к двери, ведущей в подземелье, и показал знаком, чтобы я туда спустился. Оглядевшись в темноте, я увидел нишу, а в ней кувшин с водою и пару лепешек. И хотя я не ел и не пил уже полдня, я не чувствовал ни голода, ни жажды. Я был взволнован всем случившимся и не мог успокоиться. Я проклинал себя за то, что, увлеченный рассказами о богатых западных землях, покинул свой каменистый остров и маленькую гончарную мастерскую, завещанную мне отцом. Лисистрат, да будут к нему милостивы подземные боги, уверял, что в Иберии амфоры дороги, а рабы дешевы. «Если ты продашь свой товар, — говорил он, — сумеешь купить два десятка рабов и поставить дело на большую ногу». Вот и купил рабов. Теперь я сам раб.
В тяжелых мыслях я забылся сном. Меня разбудило мелодичное пение флейты, в которое вплетались какие-то резкие, свистящие звуки и женский плач. Поднявшись на цыпочки, я приник лицом к щели. В нескольких шагах от подземелья кто-то играл на флейте. Но я не мог видеть лица играющего, только ноги. Одна пара ног была обута в грубые сандалии с толстой подошвой, другая — в красные сапожки с загнутыми носками. Сапожки стояли неподвижно, сандалии все время были в движении. Невидимый мне человек то отставлял их назад, то поднимался на носки.
Внезапно музыка прекратилась, и показались еще одни ноги, словно кто-то опустился с неба на землю. Это были узкие женские ножки с изящно остриженными и окрашенными в красный цвет ногтями. Босые ступни передвигались как-то неуверено, словно каждый шаг причинял им боль.
— Мувалх! — послышался голос мужчины.
Это было знакомое мне слово.
Ноги исчезли. Стихли и шаги. Я опустился на земляной пол. Сколько я ни думал над странным происшествием, смысл его был мне не ясен.
На следующий день отворилась дверь, и просунулась голова того самого человека, который посадил меня в подземелье.
— Госпожа приказала узнать, что ты умеешь делать, — спросил человек на ломаном эллинском языке.
— У себя на родине я был горшечником.
— Тогда я отведу тебя в мастерскую. Выходи.
Жмурясь от яркого солнечного света, я вылез наружу и зашагал вслед за моим повелителем. На нем такая богатая одежда, что его можно легко принять за владельца всего этого дома. Но так как он действовал от имени госпожи, я решил, что это управляющий. И у нас на Делосе в богатых домах имеются управляющие, особенно если нет мужчины. Женщине одной трудно справиться с хозяйством. Наверное, госпожа этого дома — богатая вдова.
На противоположной стороне двора управляющий остановился и показал на помещение, крытое черепицей.
— Здесь ты будешь работать, — обратился он ко мне. — Найдешь глину и гончарный круг. Госпожа любит красивую посуду. Сделай вазу на свой вкус. Только не вздумай бродить по двору и болтать с рабами, а то послушаешь флейту.
Разминая глину, я все время мысленно возвращался к этой страшной угрозе. «Послушать флейту»! Кого можно испугать флейтой!
Вскоре мне стало все ясно. Я вновь услышал флейту. На этот раз мне ничто не помешало открыть дверь. У входа в подземелье на длинной деревянной скамье был распростерт человек. Около — двое. Один, я узнал в нем управляющего, играл на флейте, другой под такт музыки хлестал лежащего прутьями.
Я захлопнул дверь. Зрелище это было для меня невыносимым. Какая во мне произошла перемена! Много ли я думал раньше о невольниках? Старался ли я узнать, что они вспоминают в долгие ночи, когда гудит ветер, выдувая тепло из старых овчин? Всматривался ли я в их лица? Прислушивался ли я, о чем они говорят, собравшись у очага? Я даже не знал их настоящих имен. Я награждал их кличками, как животных, и требовал, чтобы они на них откликались. Как я отчитал жену, когда она вступилась за скифа, мальчишку: «Ничего ему не станется! Рабов нельзя изнеживать! Они слов не понимают!» А теперь я сам раб. И высечь могут меня. К тому же музыка! Она в этом сочетании звучала кощунственно, оскорбляя слух.
Прошло немало времени, пока послышались шаги. Открылась дверь. Это был управляющий. И рядом с ним тот, кого наказывали. Что им здесь надо?
— Он будет жить с тобой, — сказал управляющий. — Так приказала госпожа.
Я с участием взглянул на человека, перенесшего унизительное наказание. На его полноватом, с правильными чертами лице я не прочитал ни боли, ни стыда. Казалось, все происшедшее не имело к нему никакого отношения. Или люди привыкают ко всему?