Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 23)

Какие-то звуки нарушили тишину и ход мыслей Арунта. Беглец прислушался. Флейта! Когда-то он любил слушать игру флейтиста за пиршественным столом. На одном ложе с ним была Велия. Она покачивала головой в такт мелодии. Ее волосы пахли аравийскими смолами. Музыка, благовония, терпкий вкус вина — все это создавало ощущение неповторимой радости, счастья. Но как же здесь, в этих дебрях, оказался флейтист? Может быть, сам Тини послал с неба своего вестника? В те годы, когда Арунт был лукумоном, он делился с Тини своими доходами и военной добычей. И Тини мог вспомнить о своем Арунте.

Арунт сошел с дороги. По еле заметной тропинке он шел на звук флейты. Вскоре деревья расступились. Открылась поляна с покосившейся хижиной. У хижины стоял старик в грубом се ром плаще. Арунт не видел его лица, а лишь седую непокрытую голову.

Из леса выходили козы. Притаившись, Арунт наблюдал за стариком, игравшим на флейте, за животными. Арунт понимал, что набрел на пастушью хижину, каких много в горах. Но ему хотелось верить, что именно эта хижина вернет спокойствие духа, даст силы перенести испытания судьбы.

Арунт насчитал двенадцать коз, и сердце его радостно забилось. Не это ли знамение, ниспосланное Тини? И богам, и людям любезно число «12». 12 тысяч лет потребовалось Тини, чтобы создать небо, землю, моря, звезды и человеческий род. Небесную сферу он разделил на 12 созвездий. Людям приказал объединяться в союзы из 12 городов, а лукумонам — иметь 12 служителей, каждому служителю — розги из 12 прутьев, чтобы наказывать ими непокорных столько раз по 12, сколько этого захочет лукумон.

Арунт вышел из своего прикрытия. Впервые за эти дни ему захотелось поговорить с людьми. Услышав шаги, старец обернулся. И сразу же Арунту стало ясно, что пастух слеп. Глаза его были открыты и смотрели куда-то вдаль.

— Да будут тебе в помощь боги! — сказал старик, расталкивая коз. — Давно у меня не было гостя. Подходи ближе. Дай я с тобой познакомлюсь.

Он протянул руку и быстро ощупал лицо Арунта.

— Да, ты уже не молод. Подожди. Я сейчас приду.

Вскоре старик возвратился. В его руке была большая чаша с молоком.

— Выпей, — сказал он, протягивая ее Арунту. — Козье молоко снимает усталость. Вина и хлеба у меня нет.

Арунт выпил молоко и поставил чашу на землю.

— Ты тут один? — спросил он.

— Был у меня брат. Здесь его могила. Видишь развесистый дуб? Правее на три шага.

— Вижу, — отвечал Арунт. — А не страшно тебе в лесу?

— Я привык. Злой человек сюда не придет. Да и взять у меня нечего. А то, что темно, так темно всюду — и в лесу и в городе, и днем и ночью. Козы ко мне идут сами, искать не надо. Заслышат флейту и бегут.

— А волки? — спросил Арунт.

— Волки меня не трогают. Однажды, когда еще брат жил, он коз в город отвез. Я с флейтою время коротал. Возьмешь в руки — деревяшка. А может говорить, как ручей, шуметь, как ветки бука под ветром, стонать, как ночная птица. Я могу тебе ею всю свою жизнь рассказать. Послушай.

Старик приложил к губам флейту. Мелодия вырвалась наружу. Арунт не слышал никогда еще такого зовущего к пляске напева. В нем было веселье мореходов, пропивающих серебро в тавернах Пирги, и покачивание крутобоких триер на волнах бурного моря, свист, пение, крики птиц и зверей в неведомых лесах. Но вот мелодия изменилась. Это был заунывный лад древних песен, вывезенных расенами с Востока. Такие песни поют в Тарквиниях, и в Кортоне, и в Вейях. Но их, наверно, можно услышать где-нибудь у Сард[5], на холмах, где родился Аплу, сын солнца и музыки.

Резкие, яростные звуки. В пении флейты — гнев, отчаяние И вот уже она поет ласково, примиряюще, грустно.

— Вот так я играл в тот день, — сказал старик, опуская флейту. — И, кроме этих звуков, ничего не слышал. Потом брат мне сказал, что около хижины стояла волчица и подвывала. Убежала, когда он подошел. Испугалась. Звери людей боятся, потому что добра от них не видят. Добром можно все сделать!

— Басни! — сердито бросил Арунт. — Ни звери, ни люди не понимают добра. Они ценят силу.

Старик присел на полусгнившее бревно, отодвинул рукой козу, норовившую лизнуть его в щеку, и начал:

— В те годы, когда на холмах над Тибром еще не было Рима и все земли принадлежали нам, расенам, жил лукумон Мезенций. Он правил не одним городом, а всеми двенадцатью и считал себя равным богу. Он требовал, чтобы ему приносили первинки урожая, как Тини. Он называл народ чернью и считал, что может управлять силой.

— Довольно! — прервал Арунт старца. — Мезенций был жесток и за это заплатил жизнью. Но он правил расенами тридцать и три года. А те, кто идут у черни на поводу, не удержатся у власти и трех лет. Чернь, как быка, надо держать в ярме и подгонять стрекалом. Ты, старик, слепец. Откуда тебе это знать?

— Я не всегда был слепцом, — отвечал пастух невозмутимо. — Свет в глазах у меня отняли за то, что они видели больше других. Я плавал на кораблях в далеких странах, беседовал с мудрецами. Вернувшись в Клузий, стал наставлять людей. В том году, когда с неба начали падать камни, я вышел на площадь. Ты был когда-нибудь в Клузии, путник?.. Что же ты молчишь?

Арунт скрылся. Конец этой истории был ему известен. Да, он приказал ослепить этого моряка, одного из тех смутьянов, которые разрушают у черни страх перед небожителями. Моряк убеждал, что не надо бояться падающих камней, что их швыряют не боги, недовольные скупостью и непокорностью расенов, а на далеком острове вырвались камни из раскаленной горы и их принесло по ветру.

Встреча со слепцом была неприятна Арунту. Но более всего тревожило другое: число «12» не принесло счастья. «Может быть, от меня отвернулись боги?» — в ужасе думал Арунт.

Он вспоминал свою жизнь, чтобы отыскать причину гнева бессмертных.

Однажды он обещал Тини сто голов, если с его помощью одержит победу над лигурами. Лигуры были разбиты и бежали в горы. Арунту стало жалко сотни быков, и он приказал принести в храм сто кроликов и отрубил им головы перед алтарем. Но он ведь не обещал, что принесет в жертву сто быков! И Тини не должен быть в обиде.

В другой раз Арунт приказал казнить десять греческих пиратов, промышлявших разбоем в Тирренском море. Эти греки, так же как он сам, верили в Тини, называя его по-своему — Зевсом. Перед смертью они обратились к отцу богов с мольбой о наказании убийц. Так на их месте поступил бы любой.

Чтобы отвратить гнев Зевса, Арунт послал в Олимпию, где чтят божество играми, пять золотых чаш и учредил в своем городе кулачные бои.

Арунта успокоила внезапно возникшая догадка. «Глупец я, глупец, — думал он. — Коз было двенадцать, но я-то пришел на звук флейты тринадцатым! Глупая заблудшая коза!.. Нет, не коза, а лев! Я еще себя покажу! Они заплатят за каждый мой шаг по этой пустынной дороге, за каждую слезу, пролитую Велией, за оскорбления и обиды они заплатят в двенадцать крат!»

Вторые нундины галлы стояли под Клузием. Вторые нундины Арунт с ужасом наблюдал, как варвары топчут виноградники. Арунт пытался объяснить, что кусты с вьющимися лозами — источник того сладкого, будоражащего напитка, который галлам по душе. Но варвары ничего не хотели понимать. Ведь они не собирались стоять под городом до тех пор, пока кислые зеленоватые ягодки станут сочными виноградинами.

С каждым днем галльский вождь вел себя все более нагло и высокомерно. Куда делся тот прежний Бренн, который клялся в любви Арунту и называл его своим побратимом? Сегодня он издевательски сказал:

— Я тебе обещал город. Вот он — бери.

Когда Арунт возразил, что не может совершить того, что не в силах сделать целое войско, галл засмеялся:

— Ты показал нам дорогу в свою страну, теперь покажи дорогу в свой город.

К счастью, варвар не подозревал, что такая дорога имелась. Она шла под землей и стенами Клузия.

Месяцы, проведенные Арунтом во вражеском стане, сделали его другим человеком. Угар ненависти, заставивший его бежать к галлам, постепенно рассеивался. Все чаще он вспоминал мудрого и беззлобного старца. В памяти неотступно звучал напев флейты. Слезы застилали глаза. Может быть, так и надо жить, как этот старец, не причиняя зла ни людям, ни животным.

Но мысль о Велии, о ее презрении все же заставляла Арунта оставаться с галлами и вести их через горы и леса к землям расенов. И чем ближе была родина, тем тягостнее ощущал Арунт свою вину перед ней.

В горах у Луны Арунт бежал, но галлы его поймали. С тех пор Бренч не спускал с него глаз. Это был враг, хитрый и жестокий. Арунт знал, что нет преступления, на которое он не был бы способен. Показать ему подземный ход?! Он проникнет в город и вырежет всех мужчин. Женщин сделают рабынями и в колодках отправят на чужбину. Сможет ли он защитить Велию? А потом Бренн поставит его лукумоном над пустым городом, над полчищем крыс.

Горестные мысли гнали сон. Арунт забылся к полуночи. Сновидение было мучительным. Он видел Велию в шатре Бренна. Галл возлежал на ложе, а Велия с непокрытой головой, в одежде рабыни разносила яства. Галлы гоготали и показывали на нее пальцами.

— Арунт! — послышался голос. — Проснись, Арунт!

Арунт приподнялся. Женская фигура с покрывалом на голове. Кто бы это мог быть?

— Это я, твоя Велия, — сказала женщина, сбрасывая покрывало.

— Что же ты молчишь, Арунт? Ты меня не узнал? Или горе сделало меня другой?