Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 20)
— Вы преувеличиваете мои заслуги, — сказал Модестов. — Это первый опыт. Всем я обязан итальянским коллегам. Трудно даже перечислить знаки их любезности, облегчавшие занятия в новой для меня области.
— Вы скромны, профессор! — заметил Анатоль Франс. — Насколько мне известно, в итальянской науке нет книги, подобной вашей. Нет ее и во французской.
— В Риме трудно не стать поклонником археологии, — сказал Модестов. — С тех пор, как я здесь поселился, археология шагнула так далеко! А ведь начала она с немногого…
— Я слышал об обстоятельствах, которые помогли вам стать археологом, — вставил француз.
— Обстоятельства… — повторил Модестов. — Именно благодаря им я прожил здесь самые счастливые минуты своей жизни. Рим я полюбил еще с первой встречи, еще юношей. Но одно дело быть гостем, а другое — жить изо дня в день, постепенно проникаясь всем этим странным и неповторимым, что мы называем духом прошлого.
— Да! — подтвердил Бони. — Господин профессор наш самый частый посетитель. Мне кажется, мимо его внимания не прошло ни одно серьезное открытие. А ведь еще многие ученые относятся к нашему делу с пренебрежением. Я слышал, как один немец говорил своему спутнику: «Что они носятся с этими черепками и развалинами! Одна строка Цицерона стоит всех их открытий за сто лет!»
— Старая погудка! — сказал Модестов. — Помните, как пренебрежительно отзывается об археологии Моммзен. А ведь в то время, когда писалась «История Рима», уже были сделаны крупные открытия. Археология ведь это все-таки материя, хотя и мертвая, а они, эти профессора, признают только вершины духа. Как будто дух может отделиться от материи и витать где-нибудь в заоблачных сферах!
— Великолепно! — воскликнул Анатоль Франс. — Ваша критика Гегеля и гегельянства просто неотразима, так же как и ваши доводы в пользу археологии. Мне запомнились слова из предисловия вашей книги: «Историю Рима надо начинать с первых следов появления человека, чтобы войти в город Ромула не с пустыми руками». В этой связи у меня вопрос. Вы продолжаете свои археологические прогулки по Риму?
— В исторических исследованиях, — отвечал Модестов, — поспешность неуместна. Скорее желательно промедление. Материал, над которым я тружусь, заготовляется и изучается мною изо дня в день годами. Ежедневно то в одном, то в другом месте открываются новые данные, дающие подчас исследованию непредвиденный ход.
— И все же, — настаивал Франс, — вы сторонник Геродота или Дионисия?
— Малоазийское происхождение этрусков очевидно, — сказал Модестов. — Мне кажется, что этрусский вопрос, по крайней мере в главном, можно считать уже решенным. Конечно, язык этрусков еще тайна за семью печатями, но истоки его бесспорно на Востоке… Однако, господа, я вынужден вас покинуть. Время уже позднее. И до дому мне далеко. Будьте здоровы, господа!
— Удивительный человек! — воскликнул Анатоль Франс, когда они остались одни. — Если Россия рождает такие умы, ее ждет великое будущее.
Модестов шел под разрушенной аркой Септимия Севера к трем колоннам храма Диоскуров, купающих в небесной лазури свои сверкающие волюты. Может быть, в этих развалинах он отыскивал остатки этрусского Рима или вспоминал свою юность и университетские годы, горящие глаза и одухотворенные лица студентов в Одессе и Казани, Киеве и Санкт-Петербурге и холодную, надменную улыбку обер-прокурора синода, когда он выводил: «Уволить!» Что, собственно говоря, он сделал такого, что обрушило на него гнев всех этих чиновников?
Статьи в газетах о недостатках классического образования или, может быть, то, что в юности он дружил с Добролюбовым? «Как вы, профессор, знаток римских и греческих древностей, выступили против нашей школьной системы?» — кричал министр.
В эти годы он бы умер с голоду, если бы не газеты и журналы. Он кормился пером. Тогда же он перевел словарь Любкера. Это был огромный труд. Но издание почти все сгорело на книжном складе. Прошло еще немало лет, пока ему дали пенсию и он смог переехать в Рим.
А эти авторитеты иноземных ученых! Нелегко было оспаривать их выводы молодому преподавателю, да с кафедры провинциального университета. Для них история Рима начиналась со времени галльского нашествия. Первые триста лет римской истории — пустой звук, ведь тогда не было письменности.
Рим во времена этрусских царей имел письменность, хотя памятники ее не сохранились. Но их же можно еще найти. Их обязательно найдут. Тридцать лет ожидал Модестов того дня, когда вот здесь, на форуме, извлекут древнейшую латинскую надпись со словом «царь». Теперь все признают, что римляне писали при царях. Прав был он, a не авторитеты!
А этрусская культура! Да она не сыграла никакой роли! Римское государство и латинский союз развивались самостоятельно.
— Чушь! — вслух произносит Модестов. — Чушь!
И он снова мысленно вернулся к разговору с Бони и с этим французом, писателем. Кажется, книгу оценили. Но не в России. Правда, министерство просвещения бросило, как подачку, жалкое пособие. Но в журналах появились кисло-сладкие рецензии. Представляют ли себе эти иностранцы, в каких условиях ему приходится работать? Ведь у русских нет в Риме никакого научного учреждения. Немец, француз, англичанин, работая над чем бы то ни было, пользуются услугами своих соотечественников. Они снимают им фотографии, сообщают наблюдения, дают справки. Русскому ученому везде тяжелее.
День подходил к концу. Солнце садилось за Капитолием и освещало кроваво-красным светом акведук Клавдия. Этот император был последним, кто знал этрусский язык. Раскроют ли когда-нибудь его загадку или она останется навсегда тайной?
Впервые обратили внимание на эти прибрежные холмы не историки, а дельцы. Только что окончилась первая мировая война, и цены на металл были высоки. По внешнему виду холмы эти мало отличались от тех, что расположены к югу. Такая же слежавшаяся земля. Только, кажется, она немного темнее.
Лабораторный анализ показал присутствие железа. Его было меньше, чем в рудах той же Тосканы, где-нибудь в долине Фучинайя или в горных районах Кампильере. Но там нужно было рыть шахты, а здесь руда прямо на поверхности.
Удивительными холмами заинтересовались специалисты, и вскоре стало ясно, что они сложены из шлака, содержащего довольно высокий процент железа.
Но откуда на берегу шлаки?
На этот вопрос смогли ответить историки. Они обратились к сочинениям древних авторов и нашли у них указание, что на берегах круглого, как чаша, залива во времена этрусского владычества был расположен город Популо´ния. Он славился своими бронзолитейными и железоделательными мастерскими, работавшими на сырье прибрежного островка Ильва (современное название Эльба). Стало ясно, что холмы шлака — следы этрусского металлургического производства.
Итальянские ученые изучали орудия труда металлургов, остатки древних рудников. В районе Фучинайя было открыто несколько хорошо сохранившихся печей. В них плавили руду.
Под холмами шлака оказались нетронутые этрусские гробницы в виде надземного домика. Возможно, такие гробницы имелись и в других местах, но там они были разрушены людьми. В Популонии их спас от уничтожения толстый слой древнего шлака.
В 1848 году братья Кампана´ри нашли вблизи Тосканеллы пару игральных костей. На их гранях было выцарапано шесть этрусских слов. Вот их русское написание: ту, хут, цал, мах, ки, ша. Могли ли думать этруски, что их забава втянет ученых в игру и эта игра, потребовавшая невероятных усилий ума, затянется на целых сто лет!
И раньше ученые находили игральные кости, но там не было никаких слов, а лишь точки или «очки». Естественно было предположить, что эти шесть слов — первые шесть этрусских числительных. Но какое из этих слов означает «один», какое «два», какое «три» и так далее?
Первые исследователи пошли по пути сравнения предполагаемых чисел с числительными известных языков. Это не дало положительных результатов и вызвало кое у кого сомнение в том, что на игральных костях вырезаны числа. Немецкий ученый Корссен в конце прошлого века произвольно соединил знакомые нам слова и расположил их следующим образом: мах туцал хут киша. Мах он истолковал как имя собственное и всю фразу перевел: «Мах вырезал это в дар».
Из других надписей, содержащих некоторые из приведенных выше слов, стало ясно, что это числа. Тогда стали изучать греческие игральные кости. Оказалось, что сумма чисел на противолежащих сторонах игральной кости у греков составляет семь. У этрусков же этого не получалось.
Этрусские погребальные надписи где упоминался возраст умерших, могли дать ключ. Были вычерчены графики с «кривой возрастов» для мужчин и женщин раздельно. Мужское население Этрурии уходило в аид чаще всего в возрасте 25–35 лет, женское — 17–26 лет.
Сопоставив эти данные с шестью числами на игральной кости, немецкий ученый Г. Штольтенберг в 1943 году предложил такой порядок первых шести числительных: ту, цал, ки, хут, мах, ша. Но можно ли полагаться на эти статистические подсчеты? Где же гарантия, что это именно так?
И вот совсем недавно на стене гробницы Харона прочли слово «хут». На двух стенах художник нарисовал два изображения Харона, перевозчика через воды подземной реки, третья стена была пустой, на четвертой снова появились два Харона, и около последнего надпись: «Харум хутс», то есть четвертый Харон.