Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 19)

Пространные тексты встречаются редко. Надписей более чем в одну строчку известно всего несколько десятков. Только три насчитывают свыше полусотни слов каждая и лишь одна — свыше сотни.

Здесь будет уместно исправить одну распространенную неточность. Нередко приходится слышать, как говорят о «расшифровке» этрусских надписей. В действительности памятники этрусского письма не требуют расшифровки, но большинство из них, в том числе все крупные, нуждаются в истолковании или интерпретации.

Под расшифровкой ученые понимают разъяснение неизвестной системы письма, самих письменных знаков. Под интерпретацией — раскрытие содержания написанного. Расшифровка завершается прочтением неизвестных письмен. Если при этом оказывается, что язык, на котором они составлены, имеет сходство с каким-либо уже известным, дальнейшая интерпретация протекает сравнительно легко. Так было, например, с памятниками минойского линейного письма Б, которые первоначально представляли, казалось бы, несравненно большие трудности, чем этрусские, поскольку содержали два неизвестных: само письмо и смысл записанных им слов. Но вскоре выяснилось, что в них скрывался один из древнегреческих диалектов. Это обстоятельство имело решающее значение для всей последующей работы по их разъяснению.

В этрусском мы имеем дело только с одним неизвестным, но тем не менее процесс его интерпретации сопряжен с очень большими затруднениями, так как язык этот не обнаруживает достаточно близкого сходства ни с одним из известных науке живых или мертвых языков. Сказывается и то, что до последнего времени отсутствовали сколько-нибудь значительные двуязычные надписи (билингвы), которые оказывали неоценимую помощь в истолковании памятников других языков.

Скрытый смысл этрусских текстов пытались разъяснить двумя путями. Вначале обычно прибегали к так называемым этимологическим приемам, заключающимся в том, что слова и грамматические формы сопоставлялись со сходными элементами уже известных языков. Пользуясь таким методом, этрусский язык сближали почти со всеми древними и многими современными языками: греческим, латинским, древнеиндийским, тюркскими, семитскими, кельтскими, германскими, кавказскими и многими другими, — и почти всегда находили между ними какое-то сходство.

Удивляться этому не приходится. Ведь мы не знаем настоящих значений большинства этрусских слов, а в любых двух языках нетрудно найти слова, одинаковые или близкие по звучанию, хотя и не имеющие между собой ничего общего. Приведем такой пример. Предположим, что немецкий язык нам неизвестен. Тогда, имея дело с текстом на этом языке, мы могли бы усмотреть его «близкое сходство» с русским в таких, например, словах, как ja — «да» и русское я, Tee — «чай» и русское те, nahm — «взял» и русское нам, was — «что» и русское вас, wasche — «я мою» и русское ваше, nasche — «я лакомлюсь» и русское наше, tot — «мертвый» и русское тот, tut — «он делает» и русское тут, Tag — «день» и русское так. Если внимательно поискать, можно было бы обнаружить немало других подобных же «соответствий». Конечно, это курьез, но он очень напоминает применявшиеся иногда приемы объяснения этрусского словаря.

К этому следует добавить, что часто довольствовались и более отдаленным сходством, полагая, что в сравниваемых языках со временем могли произойти довольно значительные звуковые изменения.

Нетрудно поэтому догадаться, к каким заблуждениям вели подобные «поиски».

Именно в такую ошибку впал и русский ученый А. Д. Чертков, который в середине прошлого столетия пытался переводить этрусские надписи, сопоставляя этрусские слова с русскими. Он, например, отождествлял этрусское Тетис с русским тетка (впоследствии оказалось, что оно является именем этрусской богини, тождественной греческой Фетиде), этрусское ватн (в действительности — родовое имя) с русским батя, этрусское пурни (тоже родовое имя) с русским парень, этрусское сетре (личное мужское имя) с русским сестра, этрусское сину (прозвище) с русским сын, этрусское снаке (родовое имя) с русским сноха, этрусское тукер (собственное имя) с русским теща.

Сопоставления такого рода стали вскоре причиной недоверия к самому этимологическому методу, и, начиная с конца прошлого столетия, многие серьезные ученые начинают старательно избегать всяких «внешних» сравнений. Появляется новый исследовательский метод, названный «комбинаторным», основывающийся на сопоставлении между собой (комбинировании) одних лишь этрусских надписей.

О возможных значениях отдельных слов стараются догадаться уже по самому назначению носящих их предметов. Затем эти предположения проверяются на других текстах, содержащих рассматриваемые слова. Их понимание, в свою очередь, помогает уяснению смысла соседних слов и общего содержания надписей. Так, встречая в ряде дарственных текстов слово туруке, помещенное между именем дарителя и наименованием одаряемого божества, нетрудно догадаться о его значении: «даровал», «дал».

Располагая такими погребальными надписями, как 1) Арнт Алетна Велус клан, 2) Танхвиль Рувфи пуйа Арнтал Алетнас, 3) Авл Алетнас Арнтал клан Танхвилуск Рувфиал и 4) Ларт Алетнас Арнтал Рувфиалк клан, и зная, что «л» и «с» являются показателями родительного падежа, можно установить смысл слов клан и пуйа. Действительно, сопоставление собственных имен показывает, что названные в 3-й и 4-й надписях Авл и Ларт Алетна были, вероятнее всего, сыновьями Арнта Алетны и Танхвили Рувфии. Тогда слово клан должно обозначать сын. Но тем самым разъясняется и слово пуйа во второй надписи. Его значением могло быть жена. Верность такого заключения подтверждается большим количеством других аналогичных текстов.

Такой метод мог бы действительно привести к значительным успехам. Но беда в том, что многие этрусские слова представлены в надписях всего по одному-два раза. Тем самым исключается возможность надежной проверки первых предположений. А при неблагоприятном окружении — что случается довольно часто — применение описанной методики оказывается вообще невозможным. Другие существующие методы представляют лишь сочетания или разновидности этимологического и комбинаторного.

Короче говоря, методические поиски еще не дали удовлетворительных результатов, и работа исследователей была до сих пор крайне непродуктивной: за сто лет, прошедших с начала серьезных занятий этрусским языком, удалось надежно объяснить не более 130–140 слов и около дюжины грамматических форм. Каждый год в среднем объяснялось менее полутора слов!

На холме из раскрошившихся кирпичей стоял человек лет шестидесяти, высокий, плотный, с седеющей пышной бородой. Внимательно смотрел он в расстилающееся перед ним море развалин. Прямо из-под земли выходили стены, обломки карнизов, ступеней и оград. Основание базилики Юлия с как бы откусанными колоннами напоминало огромную доску с уставленными белыми шашками. На осевших плитах можно было видеть колеблемые ветром стебли клевера, овса, полевых трав.

Это был прославленный форум, побежденный неумолимым временем. Именно здесь на протяжении веков собирались квириты для решения судеб сначала своего крошечного государства, а затем огромной империи, простиравшейся от студеных волн Рейна до песков знойной Африки, от океана до Евфрата. Здесь были лавки и храмы, тюрьмы и склады, ораторские трибуны и алтари. Сотни статуй когда-то заполняли это пространство, напоминая о еще более отдаленных временах.

Спустившись по малозаметной тропинке к центру площади, человек остановился у глубокого рва с осыпающимися краями. Это место раскопок, начатых еще пять лет назад. Ров был окном, ведущим в глубокую древность, когда эта площадь была еще лугом для коров и кладбищем, а на холмах стояли не каменные или кирпичные дома, а хижины с соломенными кровлями.

Это была дорога в древнейший Рим, Рим с пещерами, в которых жили нимфы, по которому бродила волчица римских легенд. Но мутные воды Тибра еще не выбросили корзинки с плачущими близнецами. Пастух Фаустул, напоминавший телосложением Геракла и с такой же, как у греческого героя, палицей в руках, пас стадо овец там, где столетия спустя кипели страсти, где народные трибуны, окруженные людьми в потрепанных тогах, произносили свои зажигательные речи: «Даже дикие звери имеют в Италии свои норы и логовища, а люди, сражающиеся и умирающие за Италию, не имеют ни клочка собственной земли».

— Синьор профессор! — послышался голос.

Человек оглянулся. Перед ним было двое. Джакомо Бони, руководитель раскопок, и незнакомец лет пятидесяти, изящно, но скромно одетый.

— Я только что о вас говорил моему другу Анатолю, — сказал Бони. — А теперь я хочу вас познакомить: профессор Базилио Модестов, Анатоль Франс.

— Очень рад! — сказал Модестов, крепко пожимая протянутую руку. — Конечно, читал вашу «Таи´с». Великолепная книга!

— Не примите это за комплимент, — отвечал писатель, — но то же самое я должен сказать о вашем труде. Вы ведь создали в науке новое направление. Жаль, что я не знаю русского и не смог познакомиться с вашей работой в оригинале.

— Проблема перевода для наших работ не столь уж сложна. К тому же мне повезло. Мой французский друг Соломон Рейнах позаботился обо всем.

— Ваша книга этого заслуживает. Я не помню, чтобы какой-нибудь научный труд по истории Италии доставлял мне такое наслаждение.