Александр Муро – Право на тишину. Вторая книга (страница 42)

— А ваша работа какая?

— Уцелеть рядом с ним.

Тихонов кивнул на Волкова.

— Трудовая функция широкая, перспективы сомнительные.

Руднев ничего не ответил.

Дорога поднималась выше, по серпантину, который давно не ремонтировали нормально. Сочи внизу исчез за мокрыми деревьями. Море иногда проступало черной полосой между стволами и тут же пропадало.

«Горный воздух» встретил их темнотой.

Не темнотой заброшенного места.

Хуже.

Темнотой места, которое выключили специально.

Главный корпус стоял на склоне: длинный, облупленный, с проваленными балконами и выбитыми стеклами на верхних этажах. Старые фонари у входа не горели. Табличка с названием висела криво, будто даже буквы устали держаться за прошлое.

Карпов остановил «Ниву» у бокового проезда.

— Дальше пешком.

Рябой посмотрел на корпус.

— Очень рад, что взял пауэрбанк. Еще бы завещание.

— Поздно, — сказал Тихонов. — Теперь имущество уйдет государству за моральный ущерб.

Карпов повел их не к главному входу, а вниз, вдоль старой подпорной стены. Дождь бил по листьям. Под ногами хрустел гравий и мокрые ветки.

— Вы говорили про центр, — сказал Волков.

— Центр был в корпусе, — ответил Карпов. — Список хранили не там.

— Где?

Карпов остановился.

Впереди между деревьями показалась маленькая часовня.

Низкая, каменная, почти вросшая в склон. Купола не было. Креста тоже. Только старая арочная дверь и узкое окно под крышей.

— Ее нет на плане, — сказал Руднев.

Карпов посмотрел на него.

— Поэтому она еще стоит.

— Часовня при санатории?

— Формально — склад садового инвентаря. Потом помещение психологической разгрузки. Потом архивное хранилище. У этого места было много названий. Часовней ее называли дети.

Марина спросила:

— Почему?

Карпов не сразу ответил.

— Потому что здесь просили не о спасении. О том, чтобы их не забыли.

Рябой перестал шутить.

Дверь открылась не сразу. Замок был старый, но недавно смазанный.

— Нас ждут, — сказал Тихонов.

— Возможно, — ответил Карпов.

— Это слово у нас уже как семейная болезнь.

Внутри пахло сыростью, пылью и старой бумагой.

Часовня была почти пустой: каменные стены, деревянный стол у дальней стены, остатки полок, металлический контейнер в углу и выцветшая детская фотография под стеклом.

Марина подошла к фотографии первой.

На снимке были дети.

Не стройный ряд.

Не группа детского дома.

Просто двор. Скамейка. Несколько мальчиков и девочек, смотрящих в разные стороны, будто фотография застала их не в момент праздника, а в момент ожидания.

Рябой подошел ближе.

И замер.

— Нет.

Волков посмотрел на него.

— Что?

Никита ткнул пальцем в одного мальчика на фото.

Худой, темноволосый, лет десяти или одиннадцати. Слишком серьезный взгляд для ребенка.

— Денис.

Марина резко повернулась.

— Твой Денис?

— Я не знаю.

Рябой сглотнул.

— То есть знаю. Но он был старше. Я его помню другим. В детстве все лица в памяти какие-то неправильные.

Карпов подошел к контейнеру.

— Если Горская оставила список, он здесь.

— А если не оставила? — спросил Руднев.

Карпов усмехнулся.

— Тогда мы просто стоим ночью в несуществующей часовне с флешкой, журналисткой и человеком, которого Москва сегодня повысила. Тоже неплохой диагноз.

Марина вставила флешку в ноутбук Руднева. Пароль сработал не сразу. Система запросила подтверждение через файл из контейнера.

Карпов открыл металлический ящик.

Внутри лежали тонкие папки, завернутые в пленку. Не много. Слишком мало для архива. Слишком много для легенды.