Александр Мовчан – Анклав 84 (страница 17)

— Номер восемьдесят, — произнесла она, раскрыв карту. Голос — ровный, протокольный, с той профессиональной монотонностью, за которой прячется привычка к чужой боли. — Поступил в цикл тридцать три тысячи девяносто пять. Закрытая черепно-мозговая травма, ушибленная рана затылочной области. Субдуральная гематома, объём — тридцать — тридцать пять миллилитров по клинической оценке. Стабилизирован. В сознание не приходил. Введён маннитол, двадцатипроцентный раствор, внутривенно капельно. Начальная доза — ноль семьдесят пять грамм на килограмм массы тела, далее — поддерживающая, ноль двадцать пять каждый цикл. Цель — снижение внутричерепного давления.

Маннитол.

Александр знал, что это такое. Не из медицинского образования — из общей эрудиции, которую наставник насаждал в нём с упорством садовника, выращивающего дерево в скальной расщелине. «Следователь, который не понимает, чем занимается каждый специалист в Анклаве, — не следователь, а слепец с удостоверением», — говорил он. И Александр учился. Учил химию — чтобы понимать, что синтезируют химики и чем это может быть использовано не по назначению. Учил медицину — чтобы отличать симптом от симуляции. Учил инженерию — чтобы знать, где в трубах бункера есть слабые места, через которые можно подслушать, спрятать, пронести.

Маннитол — C₆H₁₄O₆, шестиатомный сахарный спирт, осмотический диуретик. Молекула, вытягивающая воду из тканей мозга в кровоток за счёт осмотического градиента. Простая физика: раствор с более высокой осмолярностью притягивает воду из раствора с более низкой. Мозг отекает — маннитол перетаскивает жидкость из-под черепной коробки в сосуды, давление падает, мозг получает шанс. Золотой стандарт нейрореанимации, описанный в каждом учебнике, который Анклав сумел спасти из прошлого мира.

Но учебники описывали маннитол фабричный — кристально чистый, произведённый на заводах с многоступенчатым контролем качества. Здесь, в Анклаве, маннитол был «самодельным». Как всё остальное.

Процесс его получения Александр знал в деталях — не потому, что увлекался фармацевтикой, а потому, что однажды, два года назад, расследовал один случай: химик-стажёр ошибся в дозировке катализатора, и партия препарата оказалась загрязнена сорбитолом — безвредным, но бесполезным изомером, из-за которого двое пациентов не получили нужного лечения вовремя. Александр запомнил «технологию».

Всё начиналось с картофеля. Шесть тонн в год — основа рациона, основа фармацевтики, основа жизни. Часть урожая — клубни, непригодные для еды: слишком мелкие, подгнившие, повреждённые при сборе — отправлялась к химикам на пятый уровень. Там их промывали в минимальном количестве воды, измельчали, заливали слабым раствором серной кислоты и нагревали до восьмидесяти градусов. Крахмал гидролизовался — длинные цепочки полисахаридов распадались на мономеры: глюкозу и фруктозу. Сладкий, мутноватый сироп, пахнущий варёной землёй и кислотой. Его фильтровали — через несколько слоёв стекловолокна, пропитанного активированным углём, — и получали раствор сахаров: десять-двадцать процентов от исходной массы.

Затем — каталитическое гидрирование. Фруктоза, в присутствии никелевого катализатора Ренея — порошка, приготовленного из никелевых отходов технических систем, выщелоченного в щёлочи до пористой, губчатой структуры, — при ста двадцати — ста пятидесяти градусах и давлении в пятьдесят-сто атмосфер водорода (водород получали электролизом воды от гидротурбин — замкнутый цикл, как всё в Анклаве) превращалась в маннитол и сорбитол. Две молекулы-близнеца: одна и та же формула, разное расположение атомов.

Разделить их можно было кристаллизацией: маннитол хуже растворялся в воде, а потому при охлаждении выпадал первым — белые игольчатые кристаллы на дне стеклянной колбы, похожие на изморозь на внутренней стороне оконного стекла, если бы в бункере были окна. Химики собирали кристаллы, сушили, перетирали в порошок, растворяли в дистиллированной воде до двадцатипроцентной концентрации, стерилизовали в автоклаве и разливали по ампулам. Пять — десять килограммов в месяц. Запас, которого хватало, — но впритык. Как и всего остального.

Выход маннитола составлял пятьдесят-семьдесят процентов от теоретически возможного — остальное уходило в сорбитол и потери. Чистота — девяносто два, иногда девяносто пять процентов: приемлемо, но далеко от фармацевтического идеала. Каждая партия проверялась вручную — химик замерял осмолярность рефрактометром, собранным из линз старых очков и алюминиевого корпуса. Данные записывались в журнал. Журнал хранился у главного врача.

— Вы сказали — он не приходил в сознание, — уточнил Александр, возвращая внимание к медсестре. — Ни разу?

— Ни разу, — подтвердила она. — Зрачки: левый — четыре миллиметра, правый — три, реакция на свет — вялая. Шкала комы Глазго — семь баллов. Стабильно.

Семь баллов. Середина шкалы, которая начиналась с трёх — глубокая кома, смерть мозга — и заканчивалась на пятнадцати — полное сознание. Семь означало: есть, но далеко. Как свет звёзд, которых никто в бункере никогда не видел, — есть, но недосягаем.

Александр кивнул. Сделал шаг в сторону палатного отсека, но остановился. Его взгляд зацепился за женщину на второй койке. Та самая, с рукой, прижатой к виску. Испарина. Нахмуренные брови. Глаза закрыты — зажмурены, как у человека, пытающегося удержать что-то внутри головы, что рвётся наружу.

Он повернулся обратно к шестьдесят второй.

— Пациентка на второй койке. Диагноз?

Медсестра бросила взгляд в сторону палаты. Нахмурилась — еле заметно, одной морщиной между бровями.

— Номер сорок один. Сварщик. Сотрясение головного мозга, лёгкой степени. Ушиб теменной области при работе на техническом этаже. Поступила шесть циклов назад. На маннитоле — ноль двадцать пять грамм на килограмм каждый цикл. Но… — она помедлила. Пауза была короткой — секунда, может быть, две, — но Александр заметил. В паузе прятался не секрет, а растерянность. Медицинская. Профессиональная. Та, которую медработники не любили показывать, потому что растерянность врача — это трещина в стене, через которую просачивается самый ядовитый газ: «неуверенность».

— Но? — повторил Александр.

— Жалуется на головную боль. Нарастающую. Уже второй цикл. Маннитол должен снимать внутричерепное давление — это его прямая функция. Но боль не уходит. Мы увеличили дозу. Без эффекта. И она не единственная — номер двадцать девять, охранник, с аналогичной травмой, поступил четыре дня назад, и у него та же картина. Мы даже запросили у химиков проверку текущей партии. Чистота — девяносто три процента, осмолярность — в пределах нормы.

Головная боль на маннитоле. Александр отметил это мимоходом — как отмечал всё: царапину на стене, тон голоса, задержку взгляда. Не потому, что видел в этом улику, — а потому, что «не» отмечать не умел. Мозг следователя работал как система фильтрации бункера: пропускал через себя всё, задерживая частицы, которые могли оказаться значимыми, — даже если в момент прохождения казались безобидной пылью. Аномалия в эффективности препарата — это вопрос к химикам, не к следователю. Но аномалия — это «всегда» вопрос. Ко всем.

— Обстоятельства поступления номера восемьдесят, — произнёс он, возвращая разговор в русло дела. — Кто доставил? Кто присутствовал?

Шестьдесят вторая перелистнула карту.

— Доставлен двумя охранниками, номера тридцать два и тридцать шесть. Состояние при поступлении — без сознания, обильное кровотечение из раневого канала. Первичную обработку проводила я совместно с номером шестьдесят. — Она провела пальцем по строке. — Уведомили хирурга, номер двадцать. Он осмотрел, назначил маннитол, наложил повязку. Параллельно — уведомили партнёршу потерпевшего, номер пятьдесят девять. Она — тоже медперсонал, младшая медсестра.

— И?

— Пришла. Быстро. Очень переживала. Помогала — готовила инструменты, подавала перевязочный материал. Профессионально, грамотно. Только выглядела вымотанной — у неё перед этим был полный рабочий цикл, а тут свободный, ей бы отдыхать. Но она настояла. Через треть цикла мы убедили её уйти отдохнуть. Она еле держалась на ногах. Главный врач распорядился выделить для неё дополнительный цикл отдыха.

Медсестра говорила ровно, без пауз, без акцентов — обычный отчёт о событиях, которые в лазарете повторялись с регулярностью сигнала смены цикла: поступление, обработка, терапия, уведомление родственников. Рутина. Ничего необычного. Партнёрша пришла помочь — естественная реакция, тем более если партнёрша сама медик. Помогала грамотно — а как иначе, если её этому учили с детства. Устала — конечно, устала, она отработала полную смену.

Александр слушал. Каждое слово ложилось в ту невидимую карту, которую он строил в голове. Ровно, аккуратно, в отведённые ячейки. Пока — ничего, что не ложилось бы.

— Благодарю, номер шестьдесят два, — сказал он и отошёл от стола.

Он медленно прошёлся вдоль коек — три шага до первой, три до второй. У второй остановился. Посмотрел на карту, висевшую на спинке — маннитол, стандартная дозировка, последние введения с отметками медсестёр. Перевёл взгляд на пациентку. Испарина, сжатые челюсти, побелевшие пальцы, вдавленные в висок.

Что-то не работало. Маннитол проверен. Дозировка — по протоколу. А головная боль не уходила. Может быть — индивидуальная реакция. Может быть — сопутствующая патология, которую не выявили. Может быть — что-то совсем иное, лежащее за пределами его компетенции.