Александр Мовчан – Анклав 84 (страница 18)
Александр сделал мысленную пометку: «аномалия маннитола — уточнить у химиков. Потом». И пошёл дальше — к шестой койке. К номеру восемьдесят.
Денис Маратович лежал неподвижно. Лицо — бледное, восковое, с тем специфическим безжизненным оттенком, который отличает бессознательного человека от спящего: у спящего лицо расслаблено, мышцы мягкие, — у потерявшего сознание лицо не расслаблено, а «отключено», как приборная панель, с которой сняли питание. Повязка на голове — белая, с едва заметным коричневатым пятном на затылке, там, где бинт впитал сукровицу из раны. Дыхание — поверхностное, ритмичное, с частотой шестнадцать-восемнадцать в минуту. Грудная клетка поднималась и опускалась с механической равномерностью — не биологической, а машинной, как поршень, которому безразлично, движет он цилиндр или нет.
Капельница продолжала работать. Капля — пауза — капля — пауза. Бесцветная жидкость стекала по трубке, проходила через зажим-регулятор и исчезала в вене, унося с собой молекулы маннитола в кровоток, где они, повинуясь осмотическому градиенту, должны были вытягивать воду из отёчного мозга, как губка вытягивает влагу из бетона. Должны были.
Александр постоял над ним секунду. Две. Три.
Потом отвернулся.
В этот момент из приёмного отсека появилась Анна.
Она шла быстро — не бежала, но её шаг был на четверть длиннее обычного, и Александр, уловивший разницу прежде, чем увидел её лицо, понял: она что-то нашла. Или — думала, что нашла. Глаза, обычно цепкие и сосредоточенные, чуть блестели — тот самый огонь, который Александр иногда замечал в ней: не азарт, а «энергия», электрический разряд любопытства, от которого выпрямлялась спина и расправлялись плечи. Лицо раскраснелось от быстрого движения — кровь прилила к скулам, и на мгновение из-под следователя-стажёра, из-под номера двадцать восемь, из-под протокола и субординации проступила девушка — с яркими зелёными глазами, с горячим румянцем на скулах, с тем опасным, ненужным, неучтённым красноречием молодого, сильного тела, — тела, не спрашивавшего разрешения у Анклава быть таким, каким было.
В правой руке она держала раскрытый блокнот. В левой — нечто мелкое, зажатое между большим и указательным пальцами.
— Двадцать семь, — произнесла она, останавливаясь в двух шагах от него. — Осмотр вещей потерпевшего завершён. Докладываю.
Она перевернула страницу блокнота. Александр видел: записи — плотные, без пробелов, каждая строка использована полностью. Экономия бумаги, доведённая до искусства.
— Комбинезон — стандартный, серый, размер «средний». Ткань — без повреждений, за исключением бурого пятна на воротнике и правом плече. Кровь — предположительно потерпевшего, растёкшаяся из раны при падении. Ботинки — стандартные, размер «средний», подошва — без посторонних следов. Носки. Нижнее бельё. Без особенностей.
Она перелистнула.
— Содержимое карманов. Левый нагрудный: сложенный вдвое лист бумаги с конспектом — формулы, схемы, судя по почерку и содержанию — подготовка к занятию по электродинамике. Правый нагрудный: пуст. Левый боковой: карандаш, обточенный до трёх сантиметров. Правый боковой…
Она остановилась. Подняла левую руку — и Александр увидел то, что было зажато между её пальцами.
Осколок.
Маленький. Неправильной формы. Грязно-белого цвета — не серого, как хибинский гранит, и не прозрачного, как слюда. Белого. С одной стороны — гладкий, почти глянцевый, как если бы его полировали. С другой — шероховатый, с неровным сколом, острыми краями, как у свежего излома. Размером с ноготь большого пальца. Лёгкий — Александр понял это, ещё не коснувшись его, по тому, как Анна держала осколок: едва сжимая, почти на весу, — тяжёлый предмет она бы держала плотнее.
— Правый боковой карман, — произнесла Анна. — Вот это. Единственный нестандартный предмет. Я проверила дважды — больше ничего.
Александр протянул руку. Анна вложила осколок ему в ладонь — осторожно, двумя пальцами, как передают хрупкое.
Он поднёс его к лицу. Десять сантиметров от глаз — расстояние, на котором он различал текстуру. Белый, матовый. Не минерал — минералы Хибин были серыми, с прожилками полевого шпата и вкраплениями апатита. Не бетон — бетон был зернистым, с видимыми частицами щебня. Не металл — металл весил больше и имел иной характер поверхности. Материал был «пористым» — мелкие открытые поры, как у пемзы, но более мелкие, более упорядоченные. И — запах. Слабый, почти неуловимый, но Александр уловил. Сухой. Меловой. Как запах побелки. Как запах…
Гипс?
Он повернул осколок. Гладкая сторона — отполированная, вероятно, от длительного контакта с какой-то поверхностью. Скол — свежий, с чёткими, рваными краями, как если бы фрагмент был отломан от чего-то большего. Недавно. Не обкатан, не обтёрт, не сглажен временем.
«Гипс. Откуда в бункере гипс?»
Гипс — сульфат кальция, CaSO4·2H2O. Материал, которого в Анклаве не производили в промышленных масштабах. Но — использовали. В медицине: гипсовые повязки для фиксации переломов, хотя чаще применяли алюминиевые шины, потому что гипс требовал воды, а вода требовалась для питья. В лаборатории: формы для отливки мелких деталей. И — Александр вспомнил об этом мимоходом, как вспоминают о вещи, виденной краем глаза и не удостоенной внимания, — в декоративных предметах. Немногочисленных. Штучных. Тех самых «артефактах прежнего мира», которые кое-кто из обитателей Анклава хранил с фанатичной нежностью — как Корней Иванович хранил свой пиджак и галстук, как наставник хранил «Отверженных».
Гипсовый фрагмент с гладкой стороной и свежим сколом. В кармане педагога, которого нашли с пробитой головой.
Это «могло» быть ничем. Случайный обломок, подобранный на полу, засунутый в карман машинально — люди в Анклаве подбирали всё, что могло пригодиться: винтик, кусок проволоки, обрезок кабеля. Привычка, выросшая из дефицита, как плесень вырастает из влаги.
Но это «могло» быть и чем-то.
— Зафиксируй, — сказал Александр, опуская осколок в нагрудный карман комбинезона. Левый. — Фрагмент неизвестного материала, предположительно гипс. Обнаружен в правом боковом кармане комбинезона потерпевшего. Одна сторона — гладкая, другая — свежий скол. Происхождение — не установлено. Сохранён как вещественное доказательство до идентификации.
Анна записала. Карандаш — быстрый, точный, почти бесшумный.
— Конспект, — произнёс Александр. — Электродинамика. Номер восемьдесят — педагог. Конспект в кармане — нормально. Ничего необычного.
Анна кивнула.
И в этот момент — тишину палаты разрезал голос.
Не крик — «команда». Резкий, отрывистый, как стук металла о металл. Женский — но без паники, без дрожи, без тех истерических обертонов, которые порождает страх. Голос медсестры, обученной с детства реагировать на чужую боль не ужасом, а действием:
— Номер двадцать! Шестая койка! Быстро!
Александр среагировал раньше, чем осознал.
Тело — обученное, натренированное, привыкшее к внезапности, — развернулось на носке правой ноги и рванулось к палатному отсеку. Четыре шага. Три. Два. Он огибал угол перегородки, когда навстречу ему из коридора уже влетел хирург, номер двадцать — лысеющий мужчина с тяжёлой нижней челюстью и руками, которые двигались отдельно от тела, словно принадлежали другому организму: быстрее, точнее, увереннее. Руки хирурга жили в ином временнóм потоке — там, где секунды были длиннее, а пальцы — быстрее, чем мысль.
Койка номер шесть. Денис Маратович.
То, что Александр увидел, заставило его остановиться. Не от страха — от понимания. Понимания, что перед ним — не стабильный пациент, а организм, теряющий контроль.
Тело на койке уже не лежало неподвижно. Оно «двигалось» — не осознанно, не целенаправленно, а рефлекторно, судорожно, как двигается механизм, в котором заклинило шестерню. Голова запрокинулась назад — подбородок задрался к потолку, обнажив шею, на которой вздулись жилы, толстые, напряжённые, как кабели под нагрузкой. Руки — обе — вытянулись вдоль тела и окаменели, пальцы растопырились и согнулись внутрь, образуя когти — декортикационная поза, насколько знал Александр, знак того, что давление внутри черепа нарастало, сдавливая ствол мозга, как домкрат сдавливает балку. Глаза — закрытые, но под веками — движение: быстрое, хаотичное метание зрачков, как у человека, видящего кошмар, от которого невозможно проснуться.
Медсестра — та, что подала сигнал, номер шестьдесят, — уже действовала. Одна рука удерживала голову потерпевшего, не давая ей биться о стальную раму, другая — зажимала трубку капельницы, перекрывая поток. Движения — точные, уверенные, отработанные сотнями циклов практики. Ни секунды промедления, ни грамма лишней суеты.
Хирург уже был у койки. Руки — те самые, живущие в другом времени, — действовали: одна подняла веко пациента, другая — направила узкий луч фонарика в зрачок. Левый зрачок — расширен до шести миллиметров. Правый — три. Анизокория. Зрачки, которые ещё час назад были почти одинаковыми — четыре и три, — разошлись, как берега трещины, пересекающей бетонную стену.
— Пульс? — бросил хирург, не оборачиваясь.
Шестьдесят вторая — подоспевшая из приёмного отсека — прижала пальцы к запястью потерпевшего. Три секунды. Пять.
— Сорок восемь, — произнесла она. Голос — ровный, профессиональный, но с тем едва заметным напряжением, которое выдавало: она понимала, что означает эта цифра. — Брадикардия. Наполнение слабое.