Александр Мовчан – Анклав 84 (страница 19)

Сорок восемь ударов в минуту. Норма — шестьдесят — восемьдесят. Пульс замедлялся. И это — в сочетании с анизокорией, с декортикационной позой, с запрокинутой головой — складывалось в клиническую картину, которую хирург, по всей видимости, распознал мгновенно, потому что его лицо — и без того суровое, каменное — стало на оттенок серее.

— Рефлекс Кушинга, — произнёс он коротко. — Внутричерепная гипертензия. Давление растёт. Быстро.

Рефлекс Кушинга — последний сигнал тревоги, который посылает мозг перед тем, как сдаться. Триада: брадикардия, гипертензия, нерегулярное дыхание. Организм, пытаясь компенсировать нарастающее давление внутри черепа, замедлял сердце и поднимал артериальное давление, чтобы протолкнуть кровь через сдавленные сосуды. Как насос, увеличивающий давление, когда труба забита. И точно так же, как насос, — он мог сгореть.

Дыхание потерпевшего изменилось — Александр услышал это раньше, чем увидел. Ритм сбился: вместо ровных вдохов-выдохов — серия частых, поверхностных вдохов, затем — пауза, долгая, пугающая, как провал в мелодии, — и снова серия. Дыхание Чейна-Стокса — волнообразное, нарастающее и затухающее, как приливы и отливы в океане.

— Перекрыть капельницу, — хирург бросал слова, как бросают инструменты на операционный стол: коротко, точно, каждое — на своё место. — Он ухудшается на текущей терапии. Мешок Амбу. Гипервентиляция — двадцать вдохов в минуту. Изголовье — тридцать градусов. Пропофол — два миллиграмма на килограмм, болюсно, снизить потребление мозгом кислорода. И готовьте набор для трепанации — если не ответит за десять минут, идём на декомпрессию.

Медсёстры задвигались — синхронно, слаженно, как пальцы одной руки. Шестидесятая — к стойке с капельницей: зажим повернулся, поток маннитола остановился, трубка обмякла. Шестьдесят вторая — к шкафу: мешок Амбу — чёрный, резиновый, потрескавшийся по швам, один из трёх, сохранившихся с эвакуации, — лёг ей в руки привычной тяжестью. Ампула пропофола — из дальнего ряда, где хранились препараты, синтезировать которые бункер не мог и потому расходовал с бережностью ювелира, отмеряющего золотую пыль. Ни вопросов, ни переспросов, ни мгновения неуверенности. Механизм. Отлаженный, привыкший к авариям, привыкший к тому, что каждая минута — это минута, отнятая у смерти, которая здесь не стояла за дверью, а сидела на каждой койке, как невидимый пациент, ожидающий своей очереди.

Александр стоял в двух метрах от койки, не двигаясь, не мешая. Наблюдал. Анализировал.

Внутричерепная гипертензия. Внезапная, резкая, на фоне маннитоловой терапии. Александр не был врачом — он не мог оценить, насколько это ожидаемо при субдуральной гематоме в тридцать пять миллилитров. Может быть, гематома продолжала увеличиваться — продолженное кровотечение, медленное, как ржавчина, подъедающая трубу изнутри. Может быть, отёк мозга нарастал вопреки маннитолу — такое случалось, он читал об этом. Может быть — что-то третье, чего он не знал и не мог знать, потому что медицина — это не его территория.

Но «странность» была. И странность состояла не в самом ухудшении — ухудшение при ЧМТ было обычным делом, мозг был капризным органом, не прощавшим ошибок. Странность состояла в «когда». Четыре цикла стабильности — и вдруг, разом, как обвал в штреке: декортикация, рефлекс Кушинга, анизокория. Переход от семи баллов по Глазго к… чему? К пяти? К четырём? К той границе, за которой мозг переставал быть мозгом и становился массой серого вещества, заключённой в костяной ящик?

Он зафиксировал вопрос. Отложил. Добавил к другим — к аномалии маннитола, к головным болям, к гипсовому осколку, к Корнею Ивановичу, не спросившему о здоровье ученика. Все вопросы лежали рядом — не связанные между собой, разрозненные, как детали механизма, рассыпанные по столу. Пока — просто детали. Может быть — от разных механизмов. Может быть — от одного. Узнать можно было только одним способом: продолжать собирать.

Он перевёл взгляд на Анну.

Она стояла в трёх шагах от койки. Неподвижная. Блокнот — по-прежнему в правой руке, но карандаш — опущен, кончиком вниз, забытый. Лицо — побелевшее. Румянец, ещё минуту назад разгоравшийся на скулах, — схлынул, как вода из опрокинутого сосуда, оставив после себя восковую бледность, на фоне которой зелёные глаза казались неестественно яркими, почти фосфоресцирующими — как те пингвиньи перья из рукописи Корнея Ивановича, светившиеся от цезия. Зрачки расширены. Губы сжаты — тонкая белая линия, прочерченная поперёк лица, как шов.

Она «смотрела» на Дениса Маратовича — на запрокинутую голову, на скрюченные пальцы, на жилы, вздувшиеся на шее, — и Александр видел: она не здесь. Тоническая иммобилизация — замирание, древнейшая реакция нервной системы на угрозу, когда ни бежать, ни бороться нет возможности. Так замирает животное перед хищником. Так замирает человек, впервые увидевший чужую агонию — не на странице учебника, не в рассказе наставника, а вживую, в реальном времени, с запахом, со звуком, с той невыносимой подлинностью, от которой нельзя отвернуться.

Она была лучшей в своём потоке. Физически крепкой, интеллектуально одарённой. Но ей было шестнадцать. И от зрелища чужого умирания не защищали ни мышцы, ни ум, ни протокол. От этого защищал только опыт. А опыта у неё ещё не было.

Александр шагнул к ней. Положил руку на плечо — коротко, твёрдо, без нежности. Жест не утешения, а команды. Как нажатие кнопки, перезапускающей зависшую систему.

— Номер двадцать восемь. Со мной.

Она вздрогнула. Моргнула — раз, два, три, — как человек, вынырнувший из глубины на свет. Зрачки сузились. Краска медленно, неравномерно вернулась на лицо — пятнами, как возвращается жизнь на обожжённую кожу. Она перевела взгляд на Александра — и он увидел в её глазах не страх, а его «послевкусие»: горькое, жгучее, как остаток хлора на слизистой.

— Я… — начала она и осеклась. Голос дрогнул. Одна вибрация — на полтона выше обычного, — и она это услышала сама. Стиснула зубы. Выпрямила спину. Подбородок — вверх. Оборона. Компенсация. Подросток, притворяющийся взрослым, — как все подростки во все времена.

Александр развернул её за плечо — мягко, но неуклонно — и повёл к выходу из палатного отсека. Мимо перегородки, мимо стола шестьдесят второй, мимо контейнера с вещами, мимо раковины с педальным краном и инструкцией по мытью рук. В приёмный отсек, где было чуть тише, чуть прохладнее, чуть дальше от запрокинутой головы и скрюченных пальцев.

— Мы не закончили, — сказала Анна. Голос — уже ровнее, но с той упрямой жёсткостью, которая была не силой, а её имитацией. — Мы не осмотрели самого потерпевшего. Его тело. Руки. Ногти. Врачи могли что-то упустить. Протокол…

— Протокол, — перебил Александр, и в его голосе, обычно стерильном от эмоций, как воздух лазарета от бактерий, мелькнуло нечто — не мягкость, нет, но… «температура». На полградуса теплее обычного. — Протокол предписывает следователю поддерживать работоспособность. Тем более, что следующий цикл — День Обета Верности. Праздник, утверждённый Советом. Мы обязаны присутствовать.

— Праздник, — повторила Анна, и в её голосе «праздник» прозвучало так, как звучит слово «бесполезно» в устах человека, который ещё не научился признавать бесполезность.

— Праздник, — подтвердил Александр. — И передышка. Ты не спала три цикла. Расследование не окончено. Но ошибки, совершённые от усталости, — необратимы. Потерпевший — в руках врачей. Они стабилизируют его. А мы — мы продолжим, когда будем в состоянии видеть. Не смотреть — «видеть».

Он помолчал. Посмотрел ей в глаза — прямо, без уклонения, без той дистанции, которую обычно выдерживал. И произнёс — тише, чем обычно, но отчётливее:

— Иди к себе. Отдохни. Это приказ.

Анна смотрела на него секунду. Две. Три. Потом — кивнула. Один раз. Резко, как отрезала.

— Есть, — произнесла она. Развернулась и зашагала к двери лазарета. Спина — прямая. Плечи — развёрнуты. Шаг — упругий, энергичный, несмотря на усталость, несмотря на увиденное. Комбинезон натянулся на лопатках при развороте — короткое, мгновенное обозначение тела под тканью, плавная линия от плеча к пояснице, — и Анна исчезла за дверью, оставив после себя лёгкое движение воздуха и тишину.

Правая рука, обычно свободно висевшая вдоль тела, была сжата в кулак. Александр успел заметить — за мгновение до того, как дверь закрылась. Костяшки побелели. Ногти впились в ладонь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.