Александр Мовчан – Анклав 84 (страница 16)

— Если потерпевший придёт в себя — он ведь расскажет, кто его ударил. Может быть, всё это расследование закончится одним вопросом.

Александр качнул головой. Едва заметно — на два градуса вправо, на два обратно.

— Закрытая черепно-мозговая. Субдуральная гематома. Удар в затылочную область. — Он перечислял сухо, как зачитывают показания дозиметра. — Ретроградная амнезия при таких травмах — не исключение, а правило. Он может не помнить последних минут. Может не помнить последних часов. Может помнить всё — но помнить неправильно, потому что мозг заполнит лакуны тем, что «похоже» на правду, но ею не является. Показания жертвы с ЧМТ — ненадёжнее всего, что есть в расследовании.

Пауза.

— Поэтому — вещи, — добавил он. — Вещи не забывают. И не «вспоминают» того, чего не было.

Коридор второго уровня заканчивался двойной дверью — не стальной, как шлюзовые, а из армированного пластика, мутно-белого, с прорезями для вентиляции и табличкой, отпечатанной на 3D-принтере из переработанного алюминия. Буквы — крупные, рубленые, без засечек:

ЛАЗАРЕТ

Александр толкнул дверь. Она подалась легко — пневматика здесь была настроена мягче, чем на остальных уровнях. Чтобы не будить тех, кому удалось заснуть.

Из-за двери пахнуло теплом — влажным, тяжёлым, с привкусом йода и чего-то сладковатого. Тёплый воздух лазарета был плотнее коридорного, как будто по ту сторону порога существовало иное атмосферное давление — не физическое, но ощутимое каждой клеткой кожи. Давление боли. Давление тел, которые перестали быть функциями и стали — пациентами. Но только на время: каждый час их нетрудоспособности — это час, вычтенный из ресурса Анклава, и лазарет существовал не для исцеления в старом, человеческом смысле слова, а для «возврата функции». Починить. Вернуть в строй. Как чинят сломанный насос — не потому, что любят насос, а потому, что без него система встанет.

Александр переступил порог.

Анна — за ним. На полшага позади.

Лазарет был другим миром.

Не в метафорическом смысле, а в физическом. Воздух по эту сторону мутно-белой двери отличался от коридорного, как артериальная кровь отличается от венозной: те же молекулы, тот же состав, но «назначение» — иное. Там, за дверью, воздух служил для того, чтобы восемьдесят четыре функции продолжали дышать. Здесь — для того, чтобы сломанные функции чинились быстрее. Температура: двадцать два градуса — на два выше, чем на жилых уровнях, потому что раненое тело тратит на терморегуляцию ресурсы, которые следует направить на заживление. Влажность: сорок пять процентов — выше, чем в коридорах, ниже, чем на гидропонных фермах, потому что пересушенные слизистые — ворота для инфекции, а избыточная влага — инкубатор для грибка. Каждый параметр — не прихоть, а уравнение, в котором переменной была человеческая жизнь, а константой — ресурс Анклава.

Помещение лазарета представляло собой вытянутый прямоугольник — двенадцать метров в длину, шесть в ширину, — разделённый тонкими перегородками из армированного пластика на три неравных отсека. Первый — приёмный: два стола, стул, шкаф с медицинскими картами, дозиметр на стене, раковина с педальным краном, над которой висела выцветшая инструкция по мытью рук — восемь шагов, проиллюстрированных схематичными ладонями, нарисованными от руки. Второй — палатный: восемь коек, расставленных в два ряда по четыре, каждая — стальная рама на болтах, матрас толщиной в ладонь, подушка, простыня. Третий — процедурный, отделённый от палатного занавесом из бункерной дерюги, которую стирали в хлорном растворе так часто, что ткань приобрела цвет старого пепла. За занавесом стояли автоклав, хирургический стол, стеллаж с инструментами и тот особенный запах — запах стерильности, который не был отсутствием запаха, а был его противоположностью: агрессивной, наступательной чистотой, от которой першило в горле и слезились глаза.

Свет здесь падал иначе — рассеянно, мягко, словно профильтрованный через матовое стекло. Бестеневой, равномерный, спроектированный так, чтобы хирург видел каждый капилляр, а пациент не щурился, лёжа на спине. Но равномерность эта была обманчивой: в углах, у пола, где стены смыкались с резиновым покрытием, свет не добирался до самого стыка, и там копились тени — узкие, как щели, тёмные, как запёкшаяся кровь. Тени, в которых, казалось, могла ютиться та же плесень, что не давала покоя гидропонным фермам, — только здесь, в лазарете, она была бы не просто врагом, а «предательством», потому что стерильность была единственным оружием, которым медицина бункера ещё могла воевать.

Из восьми коек заняты были шесть. Лазарет Анклава редко пустовал — восемьдесят четыре человека, живущих в условиях хронического дефицита витаминов, минералов и солнечного света, изнашивались быстрее, чем оборудование, которое они обслуживали. Александр окинул палату тем самым рассредоточенным взглядом, который вбирал всё, не задерживаясь ни на чём, — и в первые две секунды считал больше, чем иной наблюдатель за час.

Первая койка — мужчина, номер не виден, лежит на боку, лицом к стене. Левая рука забинтована от запястья до локтя — ожог, судя по характеру повязки: бинт пропитан чем-то желтоватым, мазь на основе водорослевого экстракта. Термический, скорее всего: ожоги от сварочных работ или от контакта с перегретыми трубами на технических уровнях — обычное дело, рутинная травма, такая же часть быта Анклава. Дыхание ровное, глубокое — спит. Вторая — женщина средних лет, полусидит, подушка сложена вдвое за спиной. Глаза открыты, но взгляд — пустой, обращённый внутрь. На висках блестит испарина. Правая рука прижата к виску — характерный жест: головная боль. Карта на спинке койки: сотрясение головного мозга. Третья — подросток, мальчик лет тринадцати-четырнадцати, с шиной на правой голени: перелом малоберцовой кости, обычная история для нижних уровней, где ступени были крутыми, а освещение — скупым. Рядом с его койкой, на табурете, притулился контейнер с недоеденной порцией спирулиновой каши — зелёная масса застыла в алюминиевой миске коркой, похожей на мох. Четвёртая — пожилая женщина, спавшая на спине, с маской на лице: ингаляция водорослевого пара, лечение хронического бронхита, развившегося от десятилетий вдыхания микрочастиц бетонной пыли. Пятая — мужчина с забинтованным торсом: ушиб рёбер, судя по тому, как осторожно он дышал, стараясь не раздвигать грудную клетку шире необходимого.

И шестая. Номер восемьдесят. Денис Маратович. Педагог, ученик Корнея Ивановича, молодой человек двадцати лет, который несколько циклов назад стоял на ногах, а теперь лежал на спине, неподвижный, как экспонат.

Голова обмотана бинтом — тугим, многослойным, словно кокон. Правая рука вытянута вдоль тела ладонью вверх, и в сгиб локтя впилась игла капельницы, зафиксированная полоской пластыря — лейкопластыря, нарезанного из старых запасов, каждый сантиметр которого был на учёте. По прозрачной трубке медленно, капля за каплей, стекала жидкость — бесцветная, как вода.

— Номер двадцать восемь, — произнёс Александр негромко, не оборачиваясь. Он знал, что Анна стоит за его правым плечом — чувствовал её присутствие по едва уловимому перемещению воздуха, по лёгкому теплу, исходившему от её тела в прохладном пространстве лазарета. — Вещи потерпевшего. Одежда, обувь, содержимое карманов. Всё, что было при нём в момент обнаружения. Доложишь, когда закончишь.

— Понятно, — ответила она. Коротко. Без вопросов. Развернулась и зашагала к приёмному отсеку, где, по протоколу, личные вещи пациентов хранились в пронумерованных контейнерах — пластиковых ящиках из-под медикаментов, переживших три десятилетия ежедневного использования и обретших специфическую изношенность. Комбинезон — стандартный, бесформенный, рассчитанный на среднего мужчину среднего роста, — на ней сидел иначе, чем на остальных: грубая ткань натягивалась на груди, обрисовывала талию и линию бёдер, сдаваясь её телу там, где на других просто висела мешком. Тело, которое гидропоника и тилапия не смогли лишить ни силы, ни формы, — словно созданное вопреки всей арифметике дефицита.

Александр подошёл к дежурной медсестре, сидевшей за столом в приёмном отсеке. Номер шестьдесят два — он прочитал цифры на браслете раньше, чем разглядел лицо. Женщина лет сорока — по бункерным меркам, уже глубоко зрелая, — с тёмными волосами, собранными в тугой пучок, и с тем выражением хронической сосредоточенности, которое отличало медперсонал от всех прочих: не усталость, не тревога, а постоянная «готовность» — готовность к тому, что следующая минута принесёт кровь, крик или смерть.

— Номер шестьдесят два, — произнёс Александр, останавливаясь перед столом. — Я веду расследование по факту нападения на номер восемьдесят. Мне необходимо ознакомиться с состоянием потерпевшего и обстоятельствами его поступления.

Медсестра подняла на него глаза — карие, сухие, без блеска. Глаза, которые видели слишком много ран, чтобы реагировать на ещё одну. Кивнула. Потянулась к стопке карт на углу стола — аккуратно сложенных, подписанных от руки, каждая — несколько листов, скреплённых проволочной скобой. Бумага — пожелтевшая, с мелким зерном: бункерного производства, из переработанной целлюлозы картофельных отходов, спрессованной и высушенной. Она годилась для записей, но не для долгого хранения — влага съедала её за три-четыре года, и карты приходилось переписывать, копируя данные с ветхих листов на чуть менее ветхие.