Капитан жестом показал рулевому, стоящему позади него у штурвала, куда направить судно. Этот жест не ускользнул от помощника, он прокричал какую-то команду, и по палубе заспешили матросы, меняя расположение парусов. Парусник увалился12 под ветер, крен выровнялся. Чуть позже мальчишки узнали, что это была двухмачтовая шхуна13. А пока вокруг них собрался, пожалуй, весь экипаж шхуны. Они вдруг осознали, что понимают, о чём говорят члены экипажа, хотя это была смесь разных языков. Ребята растерялись совсем, они походили на испуганных щенков, оторванных от мамки. Но что-то им подсказывало, что в этой ситуации нельзя распускать нюни и размазывать слёзы по щекам, будет только хуже.
– Капитан, отдай их мне! Я из них отбивные на ужин сделаю. – прокричал кок и расхохотался. Его выдавал поварской когда-то белый колпак и фартук. На одной ноге у него был жёлтый мягкий кожаный сапог с завёрнутым голенищем, на другой коричневый ботинок, который при ходьбе издавал стук, будто дерево об дерево. Штаны из парусины и рубашка без рукавов. В руках он держал два больших ножа и временами чиркал один о другой, подтачивая.
Капитан приказал поставить пришельцев на ноги, ещё раз внимательно их осмотрел. От него ускользало, какое решение будет правильным, а показать нерешительность было нельзя. Он вспомнил себя мальчишкой-юнгой и утвердился в своём решении. Чуть повернувшись к помощнику, полувопросительно, хотя скорее, утвердительно сказал:
– А может и к удаче! – и затем коку. – Фернандо, бери их к себе, только не на отбивные, а в помощники. И смотри, чтоб не отлынивали от работы.
– Будет сделано, капитан, – он сложил на груди ножи крест-накрест, у меня не побалуют.
Друзья попытались представиться капитану, объяснить ему, откуда они и как сюда попали, но капитан отмахнулся от них кистью руки, как от мух:
– Меня не интересует, откуда и кто вы. Сейчас не до вас, потом разберёмся. Ты будешь Бамбино (мальчик итал.), – он ткнул пальцем в одного, – а ты Мучачо (мальчик исп.). Всё, свободны!
– Пошли, пошли! Поторапливайся! Не вашего ума дело, капитану перечить, – подталкивал их кок пинками к камбузу, – не доросли ещё.
Экипаж провожал их смехом, разглядывая их одежду. Хотя, кое-кто, испытывая страх от необъяснимого их появления, смеялся угрожающе, но капитану доверяли. Экипаж был разношёрстным как в одежде, так и в национальностях и обстоятельствах, при которых оказался на борту. Всего чуть более десяти персон.
Капитан повернулся к помощнику, тот посмотрел на капитана вопросительно и, получив утвердительный кивок, приказал команде паруса вернуть в прежнее положение, а рулевому ложиться на первоначальный курс. Вскоре шхуна опять накренилась на правый борт и устремилась к месту назначения.
Камбуз находился в носовой надстройке шхуны с правого борта. Надстройка представляла собой чуть приподнятое продолжение полубака и выступающее от фока мачты несколько к корме, напоминающее шкафут. С левого борта располагался кубрик. Посреди камбуза стояла печь, питающаяся углём, а под камбузом, палубой ниже – угольная кладовая.
И потекли будни ребят на шхуне. Пожалуй, не потекли, а каждый день был как подвиг. К вечеру валились с ног, и, казалось, только уснул в своём гамаке, а кок уже тычет кулаком в бок, будит на работу. Обязанностей было хоть отбавляй. Очистить печку, поднять уголь, разжечь печь так, чтобы из трубы и искры не летели, и чтобы камбуз дымом не заполнить до отказа. Почистить овощи, помыть посуду, отдраить все кастрюли и сковородки. Откачать просачивающуюся в трюма воду двуручным насосом, содержать в чистоте камбуз. И другую работу кок быстро найдёт, только попробуй – присядь. Зато сам после обеда всё чаще лежал в своём гамаке тут же на камбузе, приглядывая из него за работой ребят.
Не всё, вернее, почти всё не получалось у ребят поначалу. За каждую оплошность можно было получить подзатыльник или пинка. Но с каждым днём у них получалось все лучше, да и научились уворачиваться от ударов, и усвоили: где и кому можно и огрызнуться. Постепенно и с обязанностями стали управляться лучше.
Кок, он же Фернандо, видел, что ребята не пытаются отлынивать от работы, хоть и не всё у них получалось. Стал относиться к ним благосклоннее и, лёжа в своём гамаке, пока ребята драили посуду, что-нибудь им рассказывал от третьего лица, будто не о себе самом.
Фернандо обладал удивительной способностью: он мог без перерыва часами рассказывать истории. Причём, не успев поставить точку в своём повествовании, вспоминал какие-то дополнительные подробности, зачастую совсем малозначительные, и начинал историю заново, включая теперь и эти подробности в свой рассказ. Он не ограничивался двумя пересказами, мог вполне себе зайти и по третьему кругу, вспомнив ещё что-нибудь.
Работа на камбузе в одиночестве несколько изолировала его от остальных членов экипажа, а с кастрюлями и сковородками особенно не поговоришь. И вдруг, такая удача! Мало того, что появилось два каких-никаких помощника, так ещё и свободные и благодарные уши. Поэтому его истории ребята знали чуть ли не наизусть.
А историй, казалось, он знал бесконечное множество. Мог подробно рассказать о каждом члене экипажа, при каких обстоятельствах и когда он попал на шхуну.
В первую очередь друзей, конечно, интересовал сам капитан Лаки и история шхуны. И они её узнали в мельчайших подробностях.
На пиратском корабле карьера могла быть стремительной и быстро вознести тебя наверх. Но могла и неожиданно оборваться. Повезло тебе после очередной баталии остаться живым и невредимым, а другому по должности выше – нет, ты занимаешь его место. Конечно, это не всякого касалось, отбор был жёсткий и бескомпромиссный.
Лаки, несмотря на свой сравнительно молодой возраст, уже опытный моряк и лихой вояка, начал свою «карьеру джентльмена удачи» на пиратском паруснике «Каракола», матросом в абордажной команде. Он был крепкий и сообразительный малый, мастерски владел любым оружием. Всегда одним из первых перескакивал на захватываемое судно и бесстрашно «рубился» с его защитниками. Из всех сражений выходил без единой царапины, за что и получил своё прозвище «Лаки», то есть Счастливчик. Но как только бой заканчивался, он под разными предлогами отказывался, если это намечалось, участвовать в казни сдавшегося остатка экипажа захваченного судна. «Не для того я сбежал от палачей, чтоб стать палачом здесь», – поговаривал он. О его прошлом никто ничего не знал, а Лаки на эту тему никогда не распространялся. Хотя, по правде сказать, редко кто интересовался прошлым другого. Не всегда даже настоящие имена знали тех, кто рядом с тобой спит в кубрике. Почти у всех были прозвища по заслугам, не всегда положительным.
Лаки быстро поднимался по служебной лестнице, если её можно так назвать, и вскоре уже был помощником капитана, мог самостоятельно нести вахту на мостике. Экипаж знал о странностях Лаки относительно пленных, знал об этом и капитан.
Не стоит думать, что на пиратском корабле все были добродетельными джентльменами. Судьба по-разному приводила их на корабли, и были такие отбросы общества, для которых человеческая жизнь не стоила и гроша. Одним из них был Трэмп, капитан «Караколы», жестокий и не терпящий возражений изувер. За любую оплошность он мог запросто ударом кулака сломать ребра провинившемуся или выбить зубы. Его боялись и старались без лишней необходимости не попадаться ему на глаза.
Лаки был у капитана на хорошем счету, нареканий к исполнению своих обязанностей не имел, да и храбрости у Лаки не отнять. Капитан, казалось, ему благоволил. Только вот червоточинкой точила его самолюбие странность Лаки.
После очередного захвата торгового судна капитан Трэмп был вне себя от злости. Мало того, что на нём не оказалось ничего ценного, так ещё и экипаж оказал такое отчаянное сопротивление, что к концу схватки в живых осталось только двое, и те изранены. Их перевезли на «Караколу», а судно пустили ко дну. От затопленного судна осталась только небольшая двухвёсельная шлюпка, закреплённая у левого борта «Караколы».
Абордажная команда капитана Трэмпа тоже понесла потери, и он вышагивал по квартердеку с борта на борт, все больше распаляясь от ярости. Там же, чуть в стороне от «маршрута» капитана, находился и Лаки, разгорячённый недавней схваткой, временами слегка подрагивая и постепенно успокаиваясь.
Не зная, на ком сорвать злость, капитан Трэмп подошёл к Лаки, сунул ему в руку пистолет и приказал пристрелить пленников. Лаки отказался стрелять в безоружных людей, вернул пистолет и посоветовал оставить пленников в живых и взять в экипаж взамен выбывших.
Невыполнение приказа капитана на пиратском судне, каким бы он ни был, перед всем экипажем – это преступление, требующее наказания. Будь Лаки простым матросом, он бы уже сидел связанный рядом с теми двумя бедолагами, и кто-то без признаков совести и сострадания в душе пристрелил бы его без всякого сожаления. Но Лаки был уже в ранге офицера, и наказание должно было соответствовать его положению. Хотя такие условности вряд ли выполнялись.
«Тогда я пристрелю тебя!» – угрожающе и злобно произнёс Трэмп и приставил пистолет к голове Лаки. Лаки побледнел, но стоял прямо, не шелохнувшись, и твёрдым взглядом смотрел в глаза капитану. Трэмп понял, что угроза не действует, сунул пистолет за пояс и одним ударом сбил Лаки с ног. При попытке подняться следовал следующий удар, и тот снова падал на палубу. Так раз за разом, пока Лаки не остался лежать неподвижно. Конечно, Трэмп мог избить Лаки до полусмерти или покалечить, но что-то его удерживало от этого, он и сам не мог понять – что.
