Александр Миронов – Настрой. Книга третья (страница 6)

– Да как-то не смекитил к вам прийтить.

– Если не ко мне, так к Потрохову. Тут непосредственно его сфера внимания.

Шилин смущённо пожал плечами: не догадался… И усмехнулся чему-то своему, недавнему. (Поездке в областную больницу, и всё по той же проблеме. Ох, и чудик!..)

– Ну, ладно, Паша, теперь уж осталось немного, дорабатывай. Хорошо, что встретились. Возможно, и в последний раз. Если что, не обессудь, не держи зла. Всякое в жизни бывает. Иного она исправляет, на истинный путь ставит, другого… – Лисин подал руку. – Словом, прощай, Паша. И дай Бог тебе здоровья.

– И вам, Пётр Юрич, – пожелал и Шилин, пожимая руку первому секретарю райкома партии, уже не испытывая к нему давней затаённой обиды. Не за себя, за мать.

Лисин направился в универмаг, поинтересоваться, чем же теперь живёт, питается Республика Татаркова в отличие от прежних лет.

Но Шилиша вдруг окликнули:

– Паша! Вернись!

Шилин обернулся. Его звал Лисин.

Павел Павлович подошёл к нему.

– Пойдём. – Пётр Юрьевич взял Пал Павловича за предплечье и повёл в универмаг. Поставил его у окна, а сам прошёл и встал в очередь.

На стене висел плакат:

«Хлеб в одни руки не более трёх буханок»

«Молоко в одни руки не более двух пакетов или двух бутылок»

«Масло растительное не более одной бутылки»

«Масло сливочное не более 250 гр.»

Пётр Юрьевич с грустью вздохнул – дожили.

Когда подошла его очередь, он показал на плакат.

– Весь набор, пожалуйста. И пакет или авоську.

Получив весь набор, расплатившись за него, прошёл к Шилину. Коротко сказал:

– Пошли, Паша.

Они вышли из магазина и завернули за угол. Остановился Лисин.

– Вот тебе весь продовольственный набор. Питайтесь сами, и корми своих козочек.

– Так Пётр Юрьич, зачем?

– Бери-бери, и не поминай лихом.

– Так хоть деньги возьмите, – полез в карман Шилин.

– Паша – это тебе и твоим козочкам подарок. Бери, и прощай.

Лисин пожал ему предплечье, поскольку руки Пал Палыча были заняты, и пошёл к «Волге», стоящей в «кармане» у магазина.

Шилин, обрадованный и смятенный, поблагодарил земляка и направился домой.

176

…Мать Паши, брошенная заезжим молодцом, была женщиной скромной, тихой. Пережив войну подростком и послевоенную разруху, уже к тридцати годам выглядела на все сорок, а то и старше. Изработавшаяся, исхудавшая, и в будни, и в праздники всегда в одном и том же одеянии, как, впрочем, и все колхозницы, в фуфайке, подпоясанном бичевой или бельевой верёвочкой, иногда платком. Летом в длинной юбке, в шерстяной тонкой кофточке с приколотой на груди какой-нибудь брошкой. Была у неё и медаль «За добросовестный труд», которую она стеснялась носить – не могла выделяться среди других односельчанок. Изредка, по просьбе руководителей колхоза: парторга Лисина и бригадира Потрохова – в честь знаменательных дат прикалывала её на собрания.

Голодные послевоенные года.

Хлеб почти полностью сдавали государству, на трудодни получали не всегда целиком заработанные пуды зерна, картошки, мяса. В основном жили на то, что могли вырастить сами у себя во дворе и на огороде.

Посевное же зерно хранилось в амбарах под пудовыми замками, ключи от которых находились у бригадира. Картошка же за деревней за околицей в буртах накрытая на зиму ботвой, соломой, как шубой. Бóльшую часть вывозили на заготовительную базу в областной центр, а что оставалась, шла на семена и выдавалась на трудодни.

Вот её и приходилось охранять. Охраняли по деревенской очерёдности.

Весна выдалась затяжной, холодной. И голодной. По этой причине мыши и крысы совсем обнаглели – почти половину семенного зерна поели. Андрей Потрохов, бригадир отделения просто замучился с ними. Выпрашивал у односельчан котов, и своих, конечно же, привлекал, и помещал их на несколько дней в амбары. Но эти сторожа были недостаточно эффективны, зерно всё равно утекало по мышиным тропам.

Примерно тоже происходило и на буртах с картофелем. И грешили на лосей, коз, кабанов, ‒ на диких животных.

Охранять бурты подошла очередь Глафире Шилиной. У местной охраны не было ружей, винтовок и они применяли распространённые среди крестьян орудия: топоры, ножи, вилы, лопаты, косы. Снег почти сошёл, лежал кое-где раскатанными лепёшками в подлесках и овражках, и было холодно. Глаша оделась потеплее: в старый полушубок, в валенки на калошах, в два ряда платков, в шерстяные рукавица, а в качестве оружия обороны – вилкѝ, вилы на короткой ручке.

Бурты были расположены П-образно. Глаша, как и в прошлые разы, обойдя охраняемый объект по периметру с внешней стороны, вошла вовнутрь буртов и устроилась в левом углу между ними. Прикрыла ноги подолом кожушка и соломой – теплее будет. Ниоткуда не дуло, и обзор был виден. Правда, ночка выпала тёмная, без звёзд и луны. Изредка разрывались облака, вроде бы светлело, но ненадолго. Было тихо.

Через час-полтора она услышала чьи-то шаги. Встрепенулась и стала внимательно приглядываться к створу буртов. В них входил небольшой человечек. Вскоре мать признала в нём сына. Глаша сбросила с себя солому и поспешила к нему навстречу.

– Что случилось, Пашка? – встревожено спросила она.

– Ничего, – буркнул подросток. – Пришёл с тобой сторожить.

– Да спал бы дома. Завтра ж в школу.

– Высплюсь.

– Ну, как хочешь. Вдвоём веселее, – согласилась мать. – Пойдём, я тебя в солому закопаю, поспишь там.

Они прошли на прежнее место охраны. Глаша немного разрыла солому, сделала «гнездо», и встала с охапкой соломы.

– Давай, садись. Навались на ботву спиной.

Пашка сел, отвалясь на бурт, мать заботливо стала накрывать его соломой.

– И что припёрся? Зачем? Дома тебе не спится, – ворчала она.

– А вдруг на тебя тут нападут, чё ты сделаешь одна?

– А с тобой?..

– Со мной… – Пашка достал из-под полы топор и положил его рядом с собой. – Башку враз снесу, если кто на тебя полезет. И ножом прирежу.

Выложил на подол полушубка тесак, которым Глаша обычно скребла пол или лавку у кухонного стола и сам стол при уборке в дому, обычно в пятницу вечером, потому что суббота была банным днём.

– Да ты чё ето? Очумел?

– Ни чё я не очумел. Садись рядом, поспи, а я покараулю. Потом я посплю.

Глаша благодарно и с восхищением смотрела на сына: какой он уже взрослый, седьмой класс кончает. Присела рядом.

– А я вилки взяла, – показала она.

– Это тоже хорошо, – одобрил Пашка. – Я хотел у Егория ружьишко взять, да отец, грит, ушёл с ним. Волки появились, хочет логово их сыскать.

– Ну и ладно. У нас тоже неплохие ружья.

– Ага. Ну, спи, – сказал Пашка.

Угомонились. И Глаша действительно задремала, привалясь к плечу сына. Днём много было работы с утра до позднего вечера: на ферме, по дому… И теперь это сторожение.

Но у Глаши дрёма была чуткая. И она время от времени открывала глаза, присматривалась, прислушивалась. А когда поняла, что сын действительно заснул, уже не спала.

Шаги она услышала, насторожилась. Под чьими-то ногами поскрипывал снег, хруст наледи на дороге. В створ вошли двое. Один остановился у торца правого бурта, второй пошёл по периметру.

Когда он проходил мимо сторожей, Клаша узнала в нём бригадира отделения Потрохова. Даже обрадовалась, хотела подняться ему навстречу. Но сдержалась. Наверное, из-за второго посетителя, тот сбросил принесённый с собой серый свёрток, и стал разрывать солому и ботву в торце бурта.

Странно, но Андрей почему-то не обнаружил сторожей. Торопился, видно. Да и в темноте – все кошки серы. А у них полушубки под цвет соломы и ботвы, и валенки на калошах, что кочки на пахоте, на которой стояли бурты картошки.