Александр Миронов – Настрой. Книга третья (страница 5)

Татарков налил коньяк в рюмки.

– Ты всё сказал? Давай выпьем, и я скажу.

Выпили, стали закусывать.

– Теперь ты ешь, а я говорить буду… Ну, во-первых, большое спасибо за доверие. Польщён, – усмехнулся Родион Александрович. – И спасибо, что обид не держишь. Но тут всё та же проблема со мной – не политик я, технарь. Языком работать не умею. Порой он даже мне мешает в работе. Как что-нибудь сморозит – хоть стой, хоть падай, – усмехнулся, вспомнив свой выпад перед «колхозниками» цеха Муки, не забывается. – Но и на производстве я должен вести её, политику, и видеть насущный момент. А момент таков – заморочки, раздрай и нервотрёпки. Средмаш приходит в упадок, колбасят его реформы, идеи разные и зачастую несуразные. Ты помнишь, как колхозы укрупняли? А на кой?.. Так и у нас начали такие идеи проводить, притом через ЦК. Тоже кто-то вспомнил хрущёвщину. А это ломать структуру, ломать производства, распылять средства, терять людей. Ты же знаешь, как хотели меня с Макбетовым объединить, его керамический и фарфоровый завод влить в мой комбинат? А на хрена? Пока притормозили. Надолго? – не знаю. Но ни я, ни он этому не рады. И это ещё полбеды. Беда в другом, в том, что с этим хозрасчётом, нарушилось плановое хозяйство, экономические взаимные связи между предприятиями. Ответственность перед потребителями и поставщиками. Перед заказчиками и исполнителями. Мой комбинат связан почти со всеми отраслями Союза, от Прибалтики до Средней Азии и до Востока. Мы им поставляем оборудование, они нам комплектующие, и наоборот. Ведь оборонка, специфическая отрасль. Это в среде Средмаша, но у нас договора и с государственными предприятиями, а они просели – нет средств на оплату, на зарплату, производства встали. У меня на комбинате из-за задержек зарплаты начинаются брожения, того гляди, вспыхнут акции протеста. Уже вон, обвиняют меня в некомпетентности, нерасторопности, в иждивенчестве, якобы жил и работал на подачках Средмаша, а как перевели на хозрасчёт – сел. Читал, наверное, статью моего писателя в «Знамёнке».

– Крючкова? Читал.

– Здорово, с юмором. Сарказм так и прёт из каждой строки. На полразворота газеты разрисовал.

– Да сейчас о каждом руководителе пишут. Газеты читаешь, как драматические романы. Или комедии с трагедиями.

– А вина-то вовсе не в нас. Тут хоть будь с семью пядями во лбу, толков не дашь. У меня всё снабжение и сбыт по всему Союзу мотаются, чтобы выбить, упросить – чтобы оплатили заказы, поставки по заявкам на комплектующие. Ищем побочные заказы. Ведь у меня механический завод многопрофильный, всё может и есть пока кем. А ещё полгода, а то и месяц-два и этих специалистов не будет. Держится комбинат пока на щебне, кирпиче, и частично на полиэтиленовых трубах. «Известь» вообще законсервировали. И полгода не поработала после пуска. Правду если сказать, она нам и на фиг не нужна – нужны были фонды под жильё, под дома. Молодёжный микрорайон заселили, два дома, третий заселили только половину, второе крыло нечем отделывать и некем. Нет прежних объёмов на комбинате, следовательно, нет и нормальной стабильной зарплаты. Я и раньше подолгу работал, а теперь и вовсе прописался в кабинете, на комбинате. С женой, с семьёй связываюсь только по телефону.

– Да… Я тебя понимаю. Сам в таком же положении. Парт контроль совсем ослаб, дисциплины в рядах партии нет, но требования возросли. Телефон ни днём ни ночью не умолкает. Одних подбадриваешь, других усовещаешь, с третьими и вовсе разговаривать не хочется – много амбиций, а дела нет, болтология. Тут нужен крепкий человек.

– Ты на кого это намекаешь? – усмехнулся Родион. – Нет, браток, ничего не выйдет. Тут тоже нужны мозги, воля, действия. Я комбинат не потяну, не потянет никто. Развалить развалят, или доведут до усечения шарашкиных контор. А это нам надо? У меня на плечах ещё и моя республика Татарково, как её окрестили остряки. И живут в ней почти пятьдесят тысяч человек, на кого я их брошу? И так вон люди, – и какие! – разъезжаются, спиваются. Один недавно застрелился.

– Во, как!

– Да. Уехал на заработки в Москву, да покалечился. Вернулся, и через три месяца застрелился. Бригадиром на заводе извести работал. Жаль. Неплохим специалистом был.

Лисин с сожалением и задумчиво покачал головой, большие залысины поблескивали.

– Растерянность, неустроенность и неразбериха ломает людей…

– Так что за доверие и за честь благодарствую, но мне отсюда хода нет. – И вернулся к разговору о преемнике. – У тебя Сабурин, твой второй, вроде не плохой парень, рекомендуй его. Я поддержу на бюро. Или мою Метелину возвращай. Она же у тебя была третьим секретарём, и членом бюро ещё числится, её же только по штатному расписанию сократили. Деваха деятельная, и мы поможем. Есть выбор, давай подумаем.

– Да, есть. Но в это предгрозовое время, женщину не нужно в пекло толкать.

Лисин встал из-за столика и прошёлся по кабинету.

– Что ты думаешь о Ельцине? – спросил Татарков, сжав вилку в кулаке и, стукнув её торцом по столику, откачнулся на спинку стула.

Пётр, дойдя до глухой стены, обернулся и вздохнул.

– Что о нём сказать?.. Ты моё мнение знаешь. Повторить могу. Не к добру это всё. Он упрям, и вокруг него собирается гоп-компания. А при нашей разнузданной гласности и демократии они никого не пощадят. И Запад им поможет, он этого только и ждёт. Не спасёт Горбачёва ни разрушенная Берлинская стена, ни Нобелевские регалии. А Ельцин выпрягся.

‒ Да, безбашенные, когда выпрягутся, от удивления глаза под лоб закатишь. Такого нагородят – не обрадуешься. Как мой Партошкин, та же пьянь. Таких в узде надо держать. Они хороши на прорывах, на авралах, но под контролем, чтоб грань дозволенного чувствовал и не отрывался.

Лисин согласно кивнул.

– В принципе, когда я ехал к тебе, уже знал твой ответ, – задумчиво проговорил он. – Хотелось немного расслабиться, пообщаться с тобой, на перспективу определиться.

Вернулся к столику, но не сел. Поднял рюмку.

– Ну, что же… давай на дорожку, да поеду я.

Татарков тоже поднялся, качнули рюмками в знак добрых пожеланий и выпили.

На прощание секретарь сказал:

– На следующей неделе бюро райкома собираю, приезжай.

– Да, конечно.

– Эх, Родион, Родион… Беда, чувствую, накатывается. А поделать ничего не могу. И не только я, или мы с тобой. Нет в верхах организатора, твёрдой руки, а в низах растерянность.

Уже в дверях, пожимая руку Татаркову, ещё раз спросил:

– Значит, твой ответ окончательный?

– Да, Пётр Юрьевич. Мне тоже не на кого оставить комбинат, людей. Здесь буду служить до скончания своего века. Ну, если «народ меня не свергнет», – пошутил Родион Александрович цитатой из сказки Филатова.

Расстались коммунисты с тяжёлыми чувствами и грустными мыслями.

4

Шилин вышел из универмага с сеткой-авоськой, в которой лежали три буханки чёрного хлеба. Поскольку с крупами, с комбикормом стало туго, почти перестали эти продукты поступать в продажу, набирал хлеба каждый день по две-три булки – больше в одни руки не продавали. Одну булку пускал на сухари, другую себе на стол, третью молоднячку. Смешивал хлеб с козьим молоком, и ягнята с аппетитом поедали похлёбку.

На площадке перед входом столкнулся нос к носу с первым секретарём райкома партии Лисиным. От такой неожиданности даже оторопел. Невольно сдёрнул с головы кепку и, обнажив лысину, дёрнул головой в приветствии.

– Здрасссьте…

– Здравствуй, Паша, – поздоровался Пётр Юрьевич и подал руку.

Павел Павлович, перебросив из правой руки в левую сетку, пожал мягкую ладонь старого односельчанина. Лисин отошёл в сторону, ведя за руку земляка.

– Ну, как поживаешь, Паша? Работаешь или уже на пенсии?

– Да какая счас работа, когда деньги платят в два-три месяца один раз. Вот, перебиваемся чёрным хлебом да квасом. А если бы не козочки, так и о молоке бы забыли.

– Это хорошо, что держишь подсобное хозяйство. Это правильно. А до пенсии-то долго ещё?

– Через два года где-то.

– Что так неуверенно? Обычно пенсионеры до каждого дня пенсионный срок высчитывают.

Шилин помялся, и прихохотнул.

– Да был я уже на ней. Отдохнул месяц. Теперь уж боюсь дни считать. Вдруг опять Подгузник её сымет?

– Как это? – удивился Лисин, вскинув белые редкие брови.

– Да-а… Справедливости хотел добиться, а попал, как курица в ощип. Рассказывать, и смех, и грех.

– Ну-ка, ну-ка, интересно… Поведай, не стесняйся.

– Да тут не понятная была ситуация… Я в неё сглупа и влип, как в коровий блин… Мне ж по государственному уставу на пенсию положено было в пейсят пять лет идтить, как машинисту шаровых мельниц, а Подгузник, эта одиозная личность, отправил меня в пейсят семь…

И Шилин рассказал свою грустную пенсионную историю, хотя не без доли юмора, которым по простоте своей пересыпал сказ. Собеседники, прохаживаясь по широкой площадке перед магазином, то посмеиваясь, а где-то и серьёзно размышляя. Были они одного роста, один худощав, другой грузноват. Павел Павлович в повседневной рабочей выцветшей, синей куртке, в белой ситцевой кепке. Пётр Юрьевич в повседневном рабочем костюме при галстуке, в лёгкой капроновой шляпе.

В конце беседы Лисин с упрёком сказал:

– Паша, что же ты ко мне не зашёл? Разрулили бы эту ситуацию. Тут ведь не только твоя личная проблема. Недоумков у нас много, во всех структурах и организациях хватает. Татаркову все вопросы трудно отследить. А помощники, сам видишь какие.