Александр Миронов – Настрой. Книга третья (страница 10)

У Геннадия Мироновича даже глаза заслезились от подступившего облегчения. Эх, нашлась-таки лазеечка – раз-два-три-четыре-пять!.. Что в переводе на понятный язык означало – раз-сту-дыт-твою-мать!

Наивные мы человѐки. Это у спортсменов круг отмерен и кошки его не перебегают, а в жизни – он не ограничен. Только молиться не забывай.

Когда со сделками по продаже квартиры и с документами на ребёнка разрешилось, Крючков Геннадий Миронович уволился с хлебозавода и вернулся в республику Татаркова. Его рабочее место было не занято, и он его с облегчением занял.

А вскоре комбинат начал оживать. ДСЗ стал входить в рабочий ритм. После Арбитражного Суда.

7

А люди из Республики разъезжались.

И в основном в столицу, в Москву, или в близлежащие города. А третьего дня на Залидовских болотах нашли Аридакова Николая, бывшего бригадира цеха «Извести». Уехал в столицу на заработки красивым и здоровым, вернулся калекой…

Татарков тяжело переживал упадок своего детища: посёлка и комбината. Людей жалко было, специалистов, рабочих.

…Садилось солнце. За день Николай Аридаков обошёл болота, торфяники. И без толку, впустую.

Он всё-таки посидел в скрадке на болотах и уток видел, и один раз выстрелил по ним. И не попал. Отдача замучила. Уж не знаешь, как и приспособиться. Стрелял с левой руки, не умеючи, непривычно. Вот когда он позавидовал левше. А с правой – тело независимо от разума, от предчувствия боли, конвульсивно вздрагивало, сбивало прицел. А так палить, только заряды переводить. Теперь такая роскошь непозволительна, не по средствам. Так с ноющим плечом вышел с торфяников к Угре.

А на реке хорошо. Вздохнул всей грудью – жить хочется…

Река Угра, проходя под большим мостом, что за посёлком Татарково, извиваясь, разделяла Залидовские луга и луга с левой стороны, где стояли деревни Комельгино, село Дворцы, и там, вдали, ныряла под следующий мост, под автостраду Москва-Киев. Мимо исторического памятника русским богатырям Великого Противостояния; русских и татар в 1480 году. Да, как всегда_, по российской небрежности, не точно, не на месте. Ему бы стоять где-нибудь здесь, где сейчас он (Николай) находится, на берегу, между Сабельниково и Дворцами. Или в самих Дворцах. Село Дворцы, оно оттого так и называется, что на том месте, в те тревожные стародавние времена, располагалась ставка Великого князя Ивана-Ш, с шатрами (или дворцами, по-старинному), увенчанными золотыми куполами, шпилями.

Сабельниково – из-за кривых татарских сабель получило своё название. Как донесла народная молва, что тёмными ночами на том холме костры горели, да сабли блистали в их свете – татары точили те сабли, да фехтовали ими. И Угра их, татар и русских, разделяла всю осень, до самой зимы. И терпение победило, да ещё союзник помог, дедушка Мороз. Разошлись мирно, за исключением нескольких вылазок. Так вот тут и надо было тот монумент поставить, на этом месте, а не за пять вёрст отсюда.

Да, Бог с ним, пусть стоит, где стоит, там, на людях, на трассе. Хоть какой-то памятный знак. Хоть какая-то память. Может, у кого-то и пробудит интерес, вспомнят, чтó неподалёку здесь когда-то происходило, пробудит уважение к истории земли русской. Кстати, как у него когда-то, когда переехал в Татарково.

Николай стоял на излучине реки, поглядывал то на Дворцы, то на Сабельниково. И соглашался со своим умозаключением. Пусть стоит, где стоит, в память о Великом Противостоянии тогдашнему нашествию, перешедшее в дальнейшем в совместное сосуществование и дружбу.

Над простором, что за Дворцами, возвышались остовы купола монастыря Преподобного Тихона и башня колокольни. Монастырь находился в селе Лев Толстой. Раньше, как говорят, такого села не было. Была деревня. Николай попытался вспомнить её название: Оболонь, кажется... Забыл. Тут, как гласит предание, писатель Лев Николаевич, когда-то бывал, заглянул разок в этот забытый Богом уголок по каким-то своим мирским делам, к родственнице как будто, то ли к Преподобному Тихону (или кто там тогда был настоятелем в храме?) и наследил. Оставил след, который решили запечатлеть, спустя несколько лет, переименовав село. И старца увековечили и населённый пункт облагозвучили.

Николай снял со здорового плеча охотничье ружье, двустволку шестнадцатого калибра, и, выбрав место, сел на сухую траву на берегу реки. И вздохнул. Притомился. Ослаб, совсем дистрофиком стал. Однако в душе облегчения не было. И спросил вдруг себя в третьем лице, как собеседника:

– А ты что, какую память оставишь? Когда и где наследил? Что облагородил?..

И увидел глаза дочери, полные молчаливого сострадания. Защемило сердце. Хорошо, что они с Ниной не придумали ещё одного ребёнка, а хотели. Теперь бы и вовсе жизнь стала – завей верёвочку.

Ушёл из дома рано, пока спали домочадцы. Хотя он знал, Нина не спала. Ей тоже было не до сна. Делала вид. Уходил, из дома на охоту, и она знала, догадывалась…

Ему нравились Залидовские луга. Полюбил их за семь лет проживания в Татарково. Приходил сюда в поисках отдохновения, покоя. Было здесь что-то, что навевало романтику, возбуждало сознание, интерес к жизни. Раздолье, охота, рыбалка. И тишина такая, мягкая, ласковая. А воздух, хоть кружкой пей – не надышишься. Не то, что в городе; гуд, чад, толкотня, суматоха. А здесь... И умирать приятно...

Вспомнив о городе, Николай поморщился, положил руку на больное плечо. Оно ныло и отдавалось болью в грудную клетку, вглубь, до низа живота; как будто буром продрало, все внутренности перевернуло. В двух местах переломы – в плечевом суставе, в ключице, и смещение внутренних органов. А за то, чего он натерпелся с этими травмами, не раз уже сожалел, что голову не разбомбил, когда упал с высоты. Сразу бы все проблемы разрешил. Остался жить себе на горе, да вот им, Нине, и Вале (жене и дочери), на беду. Нет уже сил никаких, дальше так существовать. Да и жизнью разве это назовёшь.

Когда местный комбинат разорялся, вернее, по новой жизни, обанкротился, перестал зарплату платить, рабочие разбредались кто куда. И в основном в Москву. Не очень далеко и, если повезёт, денежно. Им четверым повезло. Устроились к одному фирмачу по протекции их одно посельчанина, уже месяца четыре отработавшего на этого хозяина.

Славка представил эту контору так:

– Там суд и правда – всё молчи!

И то, как они там работают:

– Как в песне: от зари до зари, от темна да темна, и зарплата без аванса в месяц раз одна. Весело!

– Куда как весело. Задержки бывают?

– Бывают, но небольшие; с неделю, от силы – две.

– Зарплата?

– Как везде. Но в Москве больше.

– Сколько?

– Ну, братцы, теперь скорее военную тайну выпытаешь, чем у кого какая зарплата.

– Да ладно, темнить...

– Точно. Мы никто не знаем, кто, сколько чего получает. Первейшее условие при приёме на работу... Но вам скажу по секрету: около пяти кусков. Но если честно – это потолок. Сейчас, вишь ли, много гастарбайтеров в Москве.

– Кого-кого? Каких гастарбайтеров?

– Да рабов. Хохлов, белорусов, молдаван, да и с южных республик, вплоть до Китая и Кореи. Они вообще за гроши работают. Все тарифы нам посбивали. Идут хоть куда, хоть на какую работу. Наш-то рубль дороже ихних зайчика, гривны. Здесь – копейки зарабатывают, а домой, едут – миллионщики.

Они тогда призадумались; что делать?

– А что делать? Трясти надо. Такие деньги! – чего кочевряжится?..

Поехали. А куда деваться? Дома жена без работы, дочь уже невестится. Через год школу кончает, куда-то устраивать надо. А куда? Сейчас без пяти, десяти тысяч, самое малое, ни в одно даже самое захудалое учебное заведение не пристроишь. Хм, образование бесплатное – конституция гарантирует. Здравоохранение бесплатное – конституция гарантирует. Теперь-то уж знаем, плавали, чего эти гарантии стоят.

Вначале они были удивлены: ни паспорта, ни трудовой книжки не потребовали. Без трудового соглашения. Хозяин, молодой ещё человек, только криво усмехнулся, как будто бы разговаривал с недотёпой или школьником, требующим какие-то детские правила игры. Даже неудобно за себя стало.

– Зачем тебе договор? Трудовая? Я тебя нанимаю на временную работу. Оплату гарантирую. Сейчас выдам аванс. Принимаешь мои условия – флаг тебе в руки. Нет – скатертью дорожка.

Что делать?.. Пожали плечами, аванс на карман, лопаты в руки и вперёд – на строительство чёрте чего.

Чуть больше семи месяцев отработали, зиму. Правда, хозяин слово держал, зарплату выдавал вовремя, или почти вовремя. Кроме последних двух месяцев. Особенно за июль – ему, Николаю.

"И не получишь!" – словно кто-то подхихикнул на ухо. И Николай согласно кивнул: теперь уж точно. Теперь уж и ездить за ними не на что. Да что ездить! Тут жрать купить не на что. Вот последние два патрона остались.

Николай вытащил из кармана потёртого рюкзачка два патрона, сжал их в руке. Разжал, они раскатились по ладони. Смотрел на них с таким видом, как будто бы пересчитывал.

…Хозяин увёз рабочих на стройку и приказал покрасить козловой кран. За высоту набавляет по паре стольников каждому. Стольники-то он накинул, а вот предохранительные пояса только пообещал. И смотался куда-то. Ждать не стали. Срок покраски установил жёстко, сорвёшь – то и получишь.

Летел Коля с этого краника мешком, вернее – суповым набором, в мешке. И, как помнится, не испугался, только все внутри похолодело. Сознание работало с быстротой молнии. О себе не думал, о них – о жене и дочери думал. Об их положении после его смерти... Потом всплеск огня и чёрная пропасть. Очнулся в больнице.