Александр Миронов – Настрой. Книга третья (страница 12)
– А вы, что же, Сашенька, не выпиваете? – подпорхнула хозяйка, смеясь. – Или вам не нравится наше угощение?..
– Да что вы! Всё тип-топ, как в лучших домах Ландόна и Пόрижа! – засмеялся и он ей в тон, даже с некоторой столичной развязностью (среда, место обитания, общество тоже воспитывают, доводят до стандартов). Спросил: – Скажите, а до метрá далеко?
– Ой! Да что это такое? Неужели вы хотите нас покинуть? – воскликнула хозяйка. Подхватила свой бокал с вином и чокнулась им о его рюмку. – Э-э, так не годится. Давайте пить. Мы этого заслужили, не так ли? Надеюсь, даме вы не откажете? – Она сама подняла его рюмку и подала. – Прошу, прошу. И мне нравится, как вы пьёте. Другие тянут, сосут, как молоко, а вы раз – и опрокинули. Мастерски!
– Так, ха, сколь лет практики!
Выпили. И она пригубила, тонко, изящно. Верхнюю губку помочила в вине, язычком провела по ней, слизнула, и фужер поставила. Какая прелесть! Зою бы к ней на стажировку.
И всё равно, пора вид делать, линять отсюда. Не то потом будешь петь: ах, небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой…
Саша резко поднялся. По-военному, как гусар в натуре, в поклоне тряхнув головой, и отступил за стул.
– Сашенька! Да что же это такое? – подхватилась хозяюшка.
– Пора. Извиняйте. Благодарю за хлеб-соль, за сосиски, за бифштексы, алкоголь. Словом, за приятный уикенд, но пора и знать момент…
– О! Да вы ж поэт!
– Что вы! С языка сорвалось. В школе маленько баловался.
– Нет-нет, у вас явные способности. У меня есть профессиональные поэты. Могу хоть сейчас их пригласить.
Поднялись и его подельники.
– Да вы, что это, господа хорошие! И все разом! Не-ет. Мне так не нравится. Давайте уж так и быть, проводим Сашу, он первым засобирался. А потом вы, хорошо? Нет-нет-нет, и не возражайте. Я танцева-ать хочу-у… – и она, напевая, сделала пару вальсирующих движений.
Так изящно, так мило! У дамы на боку снизу отчего-то две пуговицы распустились, и бедро сверкнуло белизной.
Подельники осели. Тут явно на вторую серию тянет, а ему вроде, как и отступать некуда.
Константинов вышел из подъезда. Огляделся.
Дома, словно из скал вырубленные колонны, от низа до верха окнами светятся. Куда идти? Где метро (или метрá, как он в шутку каламбурит), или автобус хотя бы? Придётся к прохожим приставать.
Но спрашивать ни у кого не пришлось. Какой-то парень за ним из подъезда вышел. И вдруг сам спросил:
– Вы заблудились?
Одет в пальто до пят, в кепочке, интеллигентно.
– Ага. Как к метрý пройти?
– Да здесь недалеко, минут десять ходу. Пойдёмте, нам по пути.
Пошли. И точно, минут десять шли. Разговаривали. Человек оказался общительным. Что не спроси, на всё ответ знает и юморить умеет. Ничего не скажешь, москвич.
И как будто бы вышли. Широкая улица развернулась или даже площадь, и вдали буква "М" светится.
Тут из отделения полиции, которое они проходили, два сотрудника вышли им навстречу. У Константинова душа в пятки. Не дай Бог, привяжутся? А у него, у иногороднего, только паспорт иногороднего. И билет с автобуса "Калуга – Москва". Специально ездил два дня назад на автостанцию, у шофёра покупал. Пассажиры отдают ему билеты по приезде в столицу, кому не нужны, ну, а он уже – вот таким, столичным нелюдям, и за деньги. Тоже приработок. Всяк зарабатывает, как может.
И точно! Словно за язык на дурной мысли поймали. Чтоб тебе его откусить!
– Ваши документы!
А вот они, наши документики, смотрите. Только что приехал, гость столицы нашей Родины. Через день отчалим-с. А три дня имеем полное право гостевать. Мэр Лужков разрешил.
А полицай документы в карман и на Сашу:
– А ну, дыхни! Почему пьяный?
– Так я же в гостях. Почему бы и не выпить?
– Раз приехал, так сиди в гостях. Шатается тут разный сброд!
– Да я ж не шатаюсь. К метру иду… Вот гражданин подтвердит.
Попутчику слова не сказали, отпустили. Что ему скажешь, москвич, а его, гостя столицы, с обеих сторон обступили и повели.
Идёт Константинов, сам не свой. Ведь весь калым при нём, во внутреннем кармане! Тысяча баксов!.. Вот влип! Как просила хозяйка остаться, нет! – пошёл судьбе навстречу. Как шопом чувствовала баба. Заграничный "шоп" называл по-русски – задницей. Одна надежда: при приёме вещей сделают опись и впишут в этот список и его деньги.
– Не волнуйтесь, гость дорогой, всё впишем и выпишем. Отдыхайте.
Загнали вначале в обезьянник, потом в камеру, на нары.
Утром, как обещали, ему всё вернули, вернее, почти всё, и выставили из отделения – без денег. Как ни умолял, как ни плакал, вернуть хотя бы половину. Ну, хотя бы четверть. Ну, хотя бы на метро дали!.. Дали. На шоп теперь не сядешь.
У-у! Полицаи поганые… Реабилитировали вас, сволочей.
Зашёл в ближайший сквер, сопли утереть и перекурить.
Сигареты отдали. Пригляделся к пачке – не его. Он отродясь не имеет такой моды на пачках писать. Телефоны, адреса. В голове всё. Да и кому звонить? Домой? Так они с Зоей до такой роскоши ещё не дожили. Нет у него дома телефона. А на мобильник… подленько ограбили.
А в голове мысли, как угли в печи, одна другой жарче. Сами так и вспыхивают. Вот что домой вести? Ведь Зоя – это ж Змея Особой Ядовитости! Не то, что Маша была. (С сожалением сравнивал.)
Вот бы кого напустить на вас, раздолбаев!
И что он засуетился, ушёл из гостей раньше? Подельники, поди, сейчас вышли на работу, его поджидают. А он?.. Тьфу!
Достал сигаретку. Опять на пачку уставился, вроде знакомая. Кто-то из них пишет на пачках?.. "Мос" – и номер телефона. "Мол" – в скобках коды и номера. "Мос" и "Мол"?.. Постой! Да это же…
Он не успел додумать разгадку (пачка принадлежала молдаванину!), услышал у отделения полиции шум. Оглянулся.
Ха! Из отделения его друзей-приятелей выносят. Один уже с асфальта красные сопли отдирает, другой – не хуже его, Саши, скачками со ступенек спрыгивает, за шоп держится. И, похоже, приварок от ботинка сорок пятого размера, и не растоптанного. До Молдовы хватит от такой заправки доскакать.
Константинова (только что плакал!) в хохот понесло, и с икотой. Из глаз – слёзы, из уст – смех, из желудка – икота. Поднялся им навстречу, за грудь держится, за сердце, подъикивает.
– Вы-то, – говорит, – как здесь оказались? Вы ж хозяйку остались ублажать?
Молдаванин егозит, на месте не стоит, приварок стряхивает. Брянский по-волчьи воет, платком матюгальник утирает. И оба, видать, не ожидали его тут увидеть. Ведь первым ушёл и почти трезвым.
– Так проводили, – отвечают, – до метрá. А эти, враги народа!..
– Вас кто провожал?
– Да малый какой-то. В кепочке, в пальтишке, как у Феликса Эдмундовича шинель, до пят. Говорит, тут ходу десять минут. Мы спьяну и попёрлись за ним. Кружил по Москве не то десять минут, не то час десять? Время не засекали.
Оно понятно. Пьяные, что влюблённые, часов не наблюдают.
– А что у хозяйки не заночевали?
– Так, сказала: время, пора и честь знать.
Сидят в сквере, как петухи ощипанные. Обиду, злость переживают. Тут молдаванин взъерепенился.
– Я, – говорит, – дядьке сейчас позвоню. Он у меня в войсках служит. Он их тут, полицаев, по кирпичникам разберёт.
Константинов поддакивает.
– Ага. Давай. Международный конфликт развяжем. Нá справочник, звони. – И подаёт ему пачку сигарет. – Твой?
– Мой! – удивляется иностранец из Молдовы и достаёт из своего кармана сигареты. – А это твои?
– Мои.
Обменялись пачками, как верительными грамотами. Молдаванин сел, прижал горящие места на каменном бордюре, на шопе остатний жар остужает.
Молчат. А что ещё остаётся делать? Не затевать же третью мировую войну из-за трёх тысяч баксов? И пойти некуда. Кому они здесь нужны, московская нелюдь. Кому что докажешь? Сработано чисто, на совесть. Комар носа не подточит.