Александр Миронов – Настрой. Книга третья (страница 11)

Хозяин пролечил его до выписки. Потом дал денег на дорогу и – гуляй Коля!

Лечиться пришлось ещё долго. А при теперешней "бесплатной" медицине всё, что удалось заработать в Москве, спустили на тоже лечение, и ещё в долги влезли. До чёрной корочки дожили, до воды с солью, вот как. И никуда не берут на работу. Даже в сторожа. И инвалидность не дают. Видимо, Зурабову лишний инвалид в тягость. Всё хоть какая-то поддержка была бы, пусть даже по третьей группе.

"Вылечиваться надо, а не группу просить!.." Тут бывших инвалидов с инвалидности сокращают.

Ух, умники! Вам бы такого дурака под шкуру...

Всё же съездил один раз к хозяину.

– Сергей Сергеевич, оплати по больничному за три месяца, – сказал он ему, всё ещё живя советскими представлениями.

– Больничный?!. – маленькие рачьи глазки хозяина стали шире форточки. Эта просьба эСэС ввела в крайнюю степень удивления. Сергея Сергеевича рабочие прозвали "СС", или Эсэсовцем по первым буквам имени и отчества. – Ну, ты и нахал! Скажи спасибо, что лечил тебя, пока ты загорал в больнице! Вот и сделай человеку добро. Он теперь ещё больничный оплатить требует, a!.. Извини, всё, что мог, сделал для тебя. Здесь не благотворительное общество. Ошиблись адресом, господин.

– Как ошибся адресом? Я же у тебя травмы получил.

– Травмы? Ты об чём, почтеннейший? Ты вообще-то, кто такой?

– Я твой рабочий!

– Мой?!. Я вас, малопочтенийший, знать не знаю. Пшол вон отсюда!

Николай потянулся было к нему, чтобы схватить за грудки, да сзади, слегка так, в больное плечико подтолкнули, и он едва не ослеп от фейерверка, вспыхнувшего в глазах от боли.

Вышвырнули Колю из офиса и порекомендовали адрес забыть. Не то ещё что-нибудь поломаешь тут. Понимай, – поломают.

Куда идти? К кому податься?..

Где-то читал в газетке, или от кого-то слышал, что по всем трудовым, спорам нужно обращаться в суд. Зашёл в ближайший, сгоряча. Посочувствовали, и посоветовали: мол, справки нужны с места работы.

Вернулся опять в офис. Офис, ха, захудалая контора в полуподвальном помещении. Всего-то важности, что дверь металлическая, да ручка на ней китайского ширпотреба – набалдашник с замочной щелью. Позвонил в дверь, и едва не схлопотал пинка под мягкое место.

– Тебя предупреждали: забудь этот адрес!

По совету юриста попытался собрать свидетелей. Надо было три человека. И свои земляки, поселковые...

– Ты извини Коля, но пойми правильно – не можем

– Нас ведь тут же вышибут отседова.

– Найди нам работу хотя бы тыщёнки на три, – уйдём отсюда, и в полном твоём распоряжении. Тогда хоть в суд, хоть в кабак.

– Тогда за тобой хоть куда. А сейчас не могём. Дома ждут, детишки кушать хочут...

И он растерялся.

– А если завтра вы что-нибудь поломаете?

– Ну, что же... – пожали плечами однопосельчане; дескать, судьба такой…

После его рассказа, юрист только руками развёл.

Всю ночь, что он провёл у земляков в их ночлежке, в подвальном помещении, на жёстких не струганных топчанах, на одном из которых и сам когда-то до травмы кантовался, и от боли физической, а теперь ещё и душевной, не сомкнул глаз: думы, думы, думы... Утром поднялся, под глазами синяки, как после второго падения с высоты.

Позвонил Сергею Сергеевичу.

В своей жизни он ни разу не унижался, и не представлял какое это испытание. И за своё же заработанное. Разговаривая с эсэсовцем у него в кабинете, когда тот смилостивился, и всё же принял, готов был уже тогда застрелиться и не жить. Слагался и на болезнь, и на безработицу, и на безденежье, точнее – на нищету. И вообще – такая сволочная жизнь невмоготу! И оттого, что говорит правду, злился и стыдился одновременно, за унижение. И что самое постыдное – чувствовал, как слеза подпирает, глаза щиплет. Наверное, и блестела. А эсэсовец сидел в кресле, покачивался в нём из стороны в сторону, кривил губы в сочувствии.

Всё же выдал полторы тысячи, а остальные пообещал выслать. Прощался, можно сказать любезно, тронутый его слезой видно. Но снобизм и высокомерие сквозило из него, как морозный парок из холодильной камеры.

И не выслал. А что эти полторы тысячи? Туда-сюда, и нету. За квартиру, за свет, за газ, долги раздал – были и все вышли.

Через полмесяца позвонил по межгороду, напомнил о себе. Тоже в копеечку стали переговоры. Эсэсовец – сама любезность, на календарике даже пометил: нá, посмотри, дескать.

На последние рубли ещё раз позвонил через неделю. Поговорили…

Положил трубку на аппарат, а у самого всё внутри похолодело, как тогда, в пике с крана. И такое состояние накатило – застрелиться и не жить. Безвыходная ситуация – никуда нет ходу! И не у кого помощи просить. Там (юристам) – тоже деньги нужны, а не твоя правда. В такой ситуации, действительно, суд и правда, – всё молчи.

Не-ет, нельзя было разрешать эсэсовцам открывать фирмы и фирмочки без наличия в них профсоюзов. Представь через месяц или через полгода свидетельство о регистрации профсоюза у себя на производстве, даже в заштатном ларьке, и, пожалуйста, рули дальше. Нет, – закрывай лавочку! А так... Доведут эти "эсэсовцы" российского мужика до болота, и следа от него не останется. Даже памяти на восходе двадцатого века.

А может взять ружье и в Москву. Перестрелять их там, как врагов народа?..

Николай переломил ружье, извлёк из патронников стреляные картонные гильзы и бросил одну за другой в траву себе под ноги, теперь уже не нужные. Вставил два свежих патрона. Ружье закрыл, упирая приклад в землю. Вздохнул: в России всё не так, и всё ни так, как надо... Вот такая история, – вздохнул Николай.

А ведь и в самом деле, что лучше: приносить семье разор со своими растратами на лечение или же освободить людей, своих близких и родных, от себя? Что дешевле? Пусть Нина ничего не говорит, Валюшка молчит, но он-то, у него-то это чувство обострено. Он-то чувствует. И это болезненное полуголодное существование...

"Нет, ничего она не чувствует, – заключил он, подумав о Нине, и тяжело вздохнул. Поднялся. – А ведь не спала, могла бы остановить. Неужто тоже так душой загрубела?.."

Но он Нину не осуждал. Понимал её состояние, и что не от хорошей жизни меж ними возникла отчуждённость, прохладца.

Его задумчивый взгляд медленно обошёл по-осеннему уже цветущую окрестность и остановился на едва заметном в предвечернем закате скелете купола Тихонова монастыря, в Дворцах. Какое-то время он смотрел в их сторону, опираясь на стволы здоровой рукой. Николай не был религиозным человеком, воспитан так, но тут почти вслух проговорил: о, Господи, Господи... И если бы умел креститься, перекрестился бы.

Повесил ружьё на левое плечо и пошёл, через Залидовские луга опять к болотам, к потемневшим в предвечернем закате кустарникам.

Шёл, оглядывая полюбившиеся места, и чему-то виновато и грустно улыбался. Как человек, случайно забредший на чужую территорию. В чужой прекрасный мир, и изгнанный из него

Он уходил, в торфяники со своей болью, обидой, со своим униженным самолюбием, со своей тоской и разочарованием, – молча и решительно. Как уходит в дебри смертельно раненый медведь.

8

Поработали на совесть, навык есть, и опыт не подводит, за что хозяйка, из тех, из новых русских, пришла в восторг.

– Ребята, какие вы молодцы! – всплеснула руками, как актёрка на сцене. – Вот это я понимаю – чистая работа!

И, что самое неожиданное, тут же им выдала деньги по тысячи баксов на брата и, опять же столь неожиданно, пригласила на уик-энд. Теперь у них так пьянки, застолья стали называться. Правда, пьянкой такое застолье, применительно к ним, не назовёшь, скорее товарищеский ужин, знак уважения, и потому вели себя сдержанно, с провинциальным достоинством.

А они, действительно, не городские, не столичные. Один, это он, Саша Константинов, из-под Калуги. Другой – из брянских. Третий – вообще из-за три девять земель, аж из-за трёх границ, из Молдовы. Москва, она теперь притягивает народ к себе за длинным рублём, как раньше Север. Только в столице северные льготы не идут и прописку не дают.

Хозяйка наняла их за три тысячи долларов и не обманула. Да ещё вот, на уик-энд пригласила, и даже на своей тачке привезла. Среди новых толстосумов тоже люди попадаются. На таких и поработать можно, такой и подлянку не станешь подстраивать. А то до этого была одна сволочуга, до сих пор сто баксов не отдаёт.

Женщина собой недурна, ничего не скажешь. Может быть, чуть полновата. Так и у него Зоя не тоньше. Правда, эта покультурнее, поласковее, пообходительнее и не шипит. Зоя, как что не по ней, так язык показывает, а то и по шее отвесить может. А у этой и взгляд, и голосок, и в движениях.… Ну, ясно дело, москвичка.

На этой дорогой халат, может быть, это даже платье? Сейчас пойми богатеньких, всё у них с придурнинушкой, да с прибамбасами. Пуговицы с глаз величиной, на боку, на бедре светятся, и по косой к противоположному плечу поднимаются. Декольте на полтитьки и на шее раза в четыре бусы намотаны и, похоже, жемчуга. А может хипует, в подделке рисуется. Ведь приглядываться не полезешь, ещё и по мусалам схлопочешь.

– Пшол вон, скажет, мурло периферийное!

Смотрели вприглядку.

Подливала, не скупилась. Кормила, не оговаривала.

После первой бутылки водки он, Саша, притормозил. Хватит. Ещё до своей ночлежки добираться. Глянул за окно, на улице серо, свет в домах горит.