Александр Михайловский – Год 1991-й. Беловежская Голгофа (страница 12)

— Да, — подтвердил майор Антонов, — социализм был при товарище Сталине, а у вас получилось черт-те что и с боку бантик.

— Все это так, — сказал я, — при этом надо понимать, что и нынешние «демократы» вылезли из того же инкубатора. Фразеология у них совсем не коммунистическая, а образ мыслей не отличается от поздних советских вождей. Им тоже наплевать, что станет с простым народом, лишь бы получилось разделить ставшие бесхозными властные полномочия.

— Так что же делать? — спросил маршал Язов, оформившийся в этой компании как неформальный лидер.

— В первую очередь нужно понять, что сейчас внутри Российской Федерации и Советского Союза в целом нет такой партии или даже зачатка политической силы, способной всерьез взять на себя ответственность за будущее страны, — глухим голосом сказал я. — Такую ответственность директивным решением Свыше приказано взять на себя мне. Страшно, конечно, до жути, потому что даже во времена Смутного времени у меня на Москве был союзник, на которого можно было опереться*, а сейчас там нет никого. Однако глаза боятся, а руки делают…

Примечание авторов:* Серегин имеет в виду патриарха Иова.

— Армия, конечно, разложена, но не настолько, как думает гражданин Лукьянов, а потому сможет сыграть роль весомой патриотической политической силы, — сказал генерал армии Варенников.

— Армия и вовне, и внутри страны должна действовать только строго по приказу легитимного главнокомандующего, — возразил я. — Упаси нас Всемогущий Боже от армии, которая осознала себя политической силой. Было уже однажды такое, и закончилось весьма страшно — стоянием на Сенатской площади.

— А как с этим у вас? — поинтересовался маршал Язов. — Ведь, насколько я понял из вводной лекции, ваши Верные — это одновременно и армия, и партия, и народ.

— Вот именно, что одновременно, — сказал я. — Верным может стать только тот человек, который разделяет мое отношение к добру и злу, а также цели и задачи. Если это условие выполнено, отказа не будет, невзирая на пол, возраст, национальные, расовые и видовые особенности, а также форму существования и способ происхождения. Некоторые мои соратники, воспитанные в чуждой ментальной среде, долго шли к осознанию своего Я как части неразрывного Единства. И я отношусь к Верным как к части себя, забочусь, чтобы у них было все самое лучшее, а их общие коллективные желания претворялись в жизнь. При таком устройстве общества никакие демократические «процедуры» и «институты» не нужны, ибо оно само есть и институт, и процедура.

— А как быть с теми людьми, что проживают на подвластных вам территориях, но не являются вашими Верными? — спросил Василий Стародубцев.

— Такие делятся на две категории: несовершеннолетних иждивенцев и жителей-пеонов, имеющих все права, за исключением права участия в принятии решений, — ответил я. — Иждивенцы — это в основном бывшие жертвы демона, но с ними как раз таки все просто. Они по большей части являются кандидатами в Верные, и ждут не дождутся наступления шестнадцатилетия, чтобы принести мне свое сердце в ладонях. И я их тоже люблю как своих приемных дочерей и сводных младших сестер. Что касается пеонов, то в основном это добровольные и не очень эмигранты из миров, охваченных мировыми войнами и разными историческими катаклизмами, а также тоже бывшие жертвы демона, но только не местного американского происхождения, а завезенные издалека жертвы европейского колониального произвола. Однако у меня действует правило, что любой пеон до седых волос является потенциальным Верным. Если он стремится к этому статусу из меркантильных соображений лучшей доли и карьеры, Единство его отвергнет, а если искренне разделяет наши убеждения, цели и задачи, то примет. Есть уже множество китаянок, вьетнамок, африканок и бывших обитательниц лондонского и парижского социального дна, которые выучили новый культурный код, усвоили необходимые истины и отдались Единству всей душой. Это не значит, что все они служат у меня в армии, на гражданской службе тоже много разных дел, но на все них я могу положиться, а они могут положиться на меня.

Сделав небольшую паузу, я добавил:

— Но эти методы не подходят для решения задач там, внизу, на территории умирающего Советского Союза, потому что я в вашем мире не ищу себе никакого удела. Конечно, я ощущаю мятущихся и страдающих там людей как «своих», но не настолько, чтобы сказать им: «Я — это ты, а ты — это я». И только те, что решат отряхнуть со своих ног прах этого мира и переселиться ко мне в Метрополию, смогут стать моими Верными. Таких тоже немало, я это чувствую, но не они определяют суть стоящей перед нами задачи.

— В таком случае мы опять возвращаемся к тому, что нам делать, — пожал плечами маршал Язов. — Вернуться назад, как вы говорите, невозможно, и туда, куда всех тянет господин Ельцин, нам тоже не надо.

— Господин Ельцин создает себе личный удел с неограниченной властью и собирается использовать все предоставляющиеся для этого возможности, — сказал я. — Мы же должны пойти дальше и откатить ситуацию не к декабрю двадцать второго года, когда был подписан договор о создании Советского Союза, а к февралю семнадцатого. Тогда еще только-только пала династия Романовых, и страна лежала перед Временными пока единая и неделимая.

— А разве это возможно? — удивился Язов.

— Вполне, — заявил я. — Если уж крутить колесо истории вперед и назад, то на всю катушку. А иначе нечаянно можно очутиться где-нибудь посреди тринадцатого века, когда в каждом областном городе будет сидеть свой князь, враждующий со всеми соседями. В Основном Потоке до такого исхода оставалось совсем чуть-чуть. И еще: поскольку в своем стремлении к личной власти господин Ельцин перешел все границы, устроил сговор с целью имитации переворота, не моргнув глазом сажал своих противников в тюрьму по надуманным обвинениям и выбил у Верховного Совета себе диктаторские полномочия, то и мы не должны стесняться в силовых методах. Клин выбивают клином, и не иначе. Наивными невинными овечками господа демократы не являются, и это точно.

— А что будет, если Ельцин и его команда, как в августе, опять поднимут против вас многотысячные людские толпы? — спросил Олег Бакланов. — Ведь вы собираетесь отобрать у этих людей самое дорогое — висящую перед носом морковку счастливого капиталистического будущего «как в Европах».

— А ничего не будет, — ответил я. — В Неоримской империи, из которой происходит мой линкор, знали толк в бескровном подавлении восстаний планетарных проконсулов и разных народных мятежей. Сначала прилетит «Каракурт» в полицейском обвесе и накроет мятежную толпу импульсами парализующе-депрессионного излучения. Потом высадившаяся со «Святогоров» штурмовая пехота без лишней суеты повяжет болезных, а рабочие остроухие руками перетащат их в сортировочный лагерь в мире Славян. В тех краях сейчас как раз конец июня, а потому погоды стоят просто курортные. А уже там следствие будет отделять случайных прохожих и зевак от рядовой пехоты, десятников, сотников и прочих горланов-главарей. И каждому награда будет по подвигу. Кого-то вернут домой без извинений, но живого и здорового, кому-то предъявят обвинение в участии в беспорядках, а кто-то доиграется и до государственной измены, со всеми вытекающими последствиями. Есть у нас вполне обоснованное подозрение, что сценарий августовских событий Ельцину и Горбачеву помогали составлять американские небратья по разуму, а непосредственное участие в них принимали сотрудники одного много понимающего о себе ведомства. Гражданин Крючков уже много чего успел рассказать следствию, но даже он не знал общей картины явления во всем ее многообразии.

— Да, товарищ Серегин, — сказал Александр Тизяков, — страшный вы человек. Но, наверное, в наши воистину страшные времена только так и надо.

— А чего в Бате страшного? — удивилась Кобра. — Тех, которые не ведают что творят, он старается не убивать, а перевоспитывать, людей по сортам не делит и слепой ненависти по национальным, расовым, классовым и религиозным мотивам не проповедует, сирых и слабых защищает, зачастую до смерти их обидчиков. А главное — он старается сделать так, чтобы все миры, через которые он прошел, стали лучше, чище и добрее. Ну а кто выступил против него с оружием в руках, тот сам себе злобный бабуин.

— Кстати, о жизни «как в Европах», — сказал я, меняя тему, — сразу, как мы возьмем власть, будет необходимо проверить фактические остатки товаров на оптовых базах и в подсобках магазинов. А то идут сигналы, что дело не так плохо, как выглядит со стороны рядовых покупателей, просто торговля втридорога из-под прилавка и с заднего хода является процветающим явлением. И еще у меня есть договоренность с руководителями российско-советских государств в нескольких высокоразвитых мирах о быстром восполнении продовольственного и товарного дефицита, но не хотелось бы, чтобы эта помощь ушла как вода в песок.

— А кто это будет проверять, и вообще, кто будет править страной после того, как вы турнете со своих мест и Ельцина и Горбачева? — спросил маршал Язов.

— Костяк будущего российского правительства переходного периода сидит сейчас здесь, передо мной, — ответил я. — Министр обороны, министр промышленности, министр науки и образования, министр сельского хозяйства. Есть наметки на премьер-министра, министра финансов, министра внутренних дел и председателя КГБ, но там не все однозначно, поэтому с этими кандидатурами надо будет работать уже после акции в Вискулях. Если будет надо, я и майора милиции сделаю министром, лишь бы он служил не за страх, а за совесть. И еще. Все люди, что пошли со мной на сотрудничество, всегда получают то, что не купить ни за какие деньги — то есть полное восстановление здоровья и реальное физическое омоложение. И этот мир не будет исключением. Dixi! Я так сказал!