Александр Мелихов – Испепеленный (страница 3)

Лет через пять-шесть, когда мне случилось некоторое время ошиваться в общаге эмгэушной высотки, я перелезал из окна в окно на семнадцатом этаже без малейшего страха: мне даже нравилось, как вертикальные линии сливаются внизу, будто рельсы на горизонте. А еще лет через пять-шесть, когда я уже окончил университет в Питере и пахал на Белом море на погрузке леса… Бревна сплавляли по порожистой речке, а мы их вылавливали, стискивали когтистым плавучим грейфером, затем сковывали в пачки, охватывали угловатой петлей из бревен — гонкой, гонку буксир оттаскивал к подгнившему щербатому причалу, там мы их опять-таки при помощи грейфера расковывали и грузили на лихтеры. Грейфер, лихтер… Майна, вира… Да и перепрыгивать с пачки на пачку в резиновых ботфортах и зюйдвестке над светящейся алой ртутью, — это было красиво, особенно когда коллеги тебя предупреждают: купнешься! Главное, не схватиться за что не надо: одному у нас отрубило пальцы. А плюхнуться в воду во всем тяжеловесном обмундировании было не так красиво, но зато мужественно. А всего-то ты перепрыгнул на раскачивающуюся связку, а она отъехала. Ничего страшного, если только не приложиться головой и не занырнуть под пачку. Но что было поучительно — когда ты начинал толкать или тянуть багром трехтонный плот, он даже не шевелился, и никакие рывки не помогали. Но если не прекращать усилие, он понемногу начинал едва заметно сдвигаться, а потом скользил по воде почти сам собой. И когда в будущем что-то долго не получалось, я не раз говорил себе: не выпускай багор!

А где-то еще выше по течению строили плотину, и однажды я решил посмотреть, что она за плотина такая. Высотой она оказалась метров десять-двенадцать, внизу располагались развалы гранитных валунов — Карелия! — а истыканный арматурой гребень был шириной сантиметров семьдесят. И я понял, что непременно должен перейти на другую сторону. Пробираясь же между стальными штырями, я снова набрел на обвисший электрический провод, и мне снова ужасно захотелось на него наступить. Но — что значит зрелость! — я преодолел опасный соблазн и перебрался на другой берег без приключений. На гребне плотины я хорошо соображал, краем глаза фиксируя, что в честь моего прибытия запускают уже третью красную ракету. И тут со встречного косогора заорал какой-то мужик: «Сейчас взрывать будут, три ракеты уже пустили!!!» Прокатываясь на щебенке, я бросился вверх по склону, но тупой толчок в спину и в уши остановил меня; я обернулся и окаменел, подобно жене Лота: передо мной стремительно рос исполинский дикобраз, чьи иглы уносились прямо в небо. А потом эти иглы начали загибаться вниз, превращаясь в струи черного фонтана, и по склону защелкали, зашлепали рваные камни, но град этот прекратился так быстро, что я не успел испугаться.

Зато потом все-таки поежился. Я ведь с детства желал не просто красиво погибнуть, упасть, раскинув руки, или, не дрогнув, взойти на эшафот, но пожерт­вовать собой, защищая прекрасное безнадежное дело. И я испытывал истинное счастье, когда моя команда, не выдержав огневого напора, бежала, покинув позиции, а я один поднимался из брошенного окопа в последнюю атаку. И отчаянно рубился, пока мне не скручивали руки за спиной. И это были самые счастливые мгновения моей жизни.

Конечно, забраться через крышу на склад черных телефонных аппаратов тоже было сладостно, и никому не приходило в голову, что красть нехорошо, риск все списывал. Но вот если риска не было… Однажды в универмаге какой-то мужик обронил двадцатик новыми (две бутылки фруктовки), и тот, как положено, звеня и подпрыгивая, улегся прямо у моих ног. Чего никто не заметил. И я как бы в рассеянности нагнулся и сунул его в карман. И ощутил такой тошно­тный спазм, что рванул за мужиком и уже на улице сунул ему беленький кружочек и бросился бежать, чтобы не слышать благодарностей, которых не заслужил. Я как будто предвидел, что когда-то мне предстоит предстать перед всевидящим оком Ангела.

Примерно тогда же мы начали вооружаться поджигами и финками. Уважающий себя пацан не мог выйти из дома без перышка за кирзовым голенищем, как в былые времена дворянин без шпаги. Поджиги требовали побольше умений. Медная трубочка с расплющенным концом приматывалась серой изолентой к деревянному пистолетику, поближе к расплющенному концу делался узенький пропил, к которому при помощи дырочки, просверленной гвоздем в пистолетной тушке, присобачивалась головка спички, еще сколько-то головок соскабливались о край трубочки в ствол, поверх этого заряда забивался маленький газетный пыжик, за которым следовала закрепленная еще одним пыжиком свинцовая пулька (пульки мы выплавляли из аккумуляторных решеток, валявшихся за автобазой). Затем нужно было поджиг направить на цель, изо всех сил отвернуться и чиркнуть спичечным коробком по спичке, прижатой к пропилу. Спичка вспыхивала, через отверстие вспыхивал главный заряд, пулька вылетала и попадала иногда довольно близко к цели, что-нибудь на полметра, если повезет.

Обычно нам везло — в глаз попали только один раз, да и то в слезоточивый канал.

Самыми большими героями после блатных у нас считались моряки и летчики, но где-то классе в восьмом я узнал, что самые восхитительные парни — это физики: они сражаются с грозой, прыгают с парашютом, гоняют на мотоциклах, кутят, обольщают красавиц, сыплют остротами — и вдобавок еще и офигительно умные: я понял, что, кровь из носу, должен прорваться к этим небожителям. И когда я понял, что физики офигительны, я впервые всерьез взялся за книжки и через год вышел в чемпионы области сразу по физике и математике. Это было уже в областном Акдалинске. На Всесибирской олимпиаде в Кургане я занял, правда, только третье место, но зато познакомился с самыми лучшими на свете пацанами. Веселые, смелые — у нас тоже такие были. Но таких умных я еще не видел. Правда, и я отличился — единственный решил задачу со струей воды. Уж и не помню, в чем там было дело, главное — я понял, что должен заниматься гидродинамикой. А еще меня чаровало слово плазма, и где-то я вычитал, что помесь гидродинамики с плазмой зовется магнитной гидродинамикой. Так вот для чего я создан — для магнитной гидродинамики!

Несмотря на мамино сопротивление — отобьюсь от рук — и при полном папином одобрении я перешел в заочную школу, чтобы за год добить сразу два класса — хрустальный дворец науки на сияющей вершине манил меня к себе. Теперь школа мне больше не докучала своими историями-географиями — за все автоматом выставляла пятерки, а потом еще и выдала серебряную медаль, которой я с пацанами успел поиграть в переворачивание монет, и в итоге я рванул так, что на олимпиаде в Алма-Ате по физике занял уже первое место.

Получив еще и урок социальной премудрости. У двух пацанов оказались совершенно одинаковые работы, явно списанные друг у друга, и в назидание остальным грамот никому выдавать не стали. Но один ражий будущий физик — впервые увиденный типаж — напористо прогудел, что самый большой балл — шестнадцать — набрала одна баба. (Ангел тоже как-то назвал Цветаеву гениальной бабой — грубое слово бабаподчеркивало недосягаемость гениально­сти.) «Как, у меня восемнадцать!» — возмутился я, но он только отмахнулся. Тогда-то я впервые и увидел, что не так важно сделать, как пропиарить.

Должен признаться, на акдалинском асфальте я оторвался от народа: на истощившемся, но все еще золотоносном руднике моей очень малой родины я наслаждался таким совершенным ощущением социальной полноценности, что никакая книга не могла особенно глубоко меня перепахать — это удел отщепенцев. Когда я перемахивал через ограду на танцплощадку в непроглядных зарослях горсада, меня радостно зазывали со всех сторон: «Санек, гони к нам! Санчик, жми сюда!», — чего еще нужно для счастья? А если я просил закурить, сигареты «Стрела» от слова «стрелять» протягивались мне со всех сторон (тем более охотно, что я, как всем было известно, не курил). Здесь все были свои. А в Акдалинске все были чужие. Было: идешь по улице, и редко-редко незнакомое лицо, а стало: редко-редко знакомое. А для человека нет более удручающего впечатления, чем встреча с человеком, которому он безразличен.

Блатные в Акдалинске были более лощеные — зимой красные шарфы и шалевые воротники, летом темные очки, размалеванные безрукавки-расписухи, потрескивающие по швам изумрудные или лазурные брючата, но все во мне от этого только содрогалось еще сильнее: гьязь, гьязь, гьязь, гьязь!.. Кирзачи с отворотами были честнее. Особенно мерзким был Хлын. Широкий, мясистый, роскошно медлительный, он уже оттянул небольшой, но почтенный срок по бакланке и постоянно подруливал к школьному краснокирпичному сортиру, чтобы насладиться вниманием и почетом. Овеянный пронзительным ароматом хлорки, он сидел на низенькой ржавой оградке, а пацаны подобострастно внимали его россказням о героических порядках зоны. Бедные девочки решались проскользнуть мимо него в свою краснокирпичную половину только в случае крайней нужды, а Хлын, выждав минутку, удостаивал кого-то вальяжной шутливо­сти: пойди послушай — уже зашипела? Пацаны отзывались льстивым хохотком, а меня корчило от омерзения. Я старался проходить мимо, не поднимая глаз, но Хлын все равно меня засек и провожал пристальным взглядом, отчего моя походка делалась сбивчивой: на меня вот-вот был готов излиться целый гейзер помоев.