Александр Маслов – Чужая Луна (страница 6)

Я увидела его сразу — он стоял примерно в двадцати шагах от меня, посередине поля, как будто его поставили специально и забыли убрать. Обычный стул. Пластиковый, синий, с металлическими ножками, с дыркой в спинке в форме небольшого овала — такой стул стоял в каждой аудитории колледжа, их там штук двадцать на класс, и у одного из таких я сидела сорок минут назад — или час назад, или только что, я не понимала, сколько времени прошло, — сидела и смотрела на задачу, которую не решила.

Стул стоял в поле.

Просто стоял.

Ни стола рядом, ни стены, ни пола под ним, кроме травы. Ножки немного вошли в землю — не сильно, на сантиметр, может, на два, как будто он простоял здесь достаточно долго, чтобы осесть, но не настолько, чтобы его затянуло совсем.

Я смотрела на него.

Он был абсурдно нормальным. Именно это было самым странным — не то, что он стоял в поле, где ему нечего делать, а то, что он выглядел совершенно обычно. Царапина на левой ножке. Потёртость на сиденье — там, где сидят, там всегда потёртость. Всё как надо.

Я подумала: медпункт.

Может, я в медпункте. Может, меня перенесли, и у них во дворе такое поле — хотя какое поле, у колледжа никакого поля нет, там маленький двор с четырьмя скамейками и облупившимися турниками, которыми никто не пользуется, — или, может, я ещё сплю, то есть не сплю, а в обмороке, и это снится, и сейчас меня кто-нибудь растолкает.

Маша растолкает.

Маша потрясёт за плечо и скажет что-нибудь вроде: *ну наконец-то, мы уже думали*, — и я открою глаза нормально, и будет потолок с пятном, и запах мела и пола, и Евгений Олегович с его одинаковой температурой для всего.

Это не медпункт.

Второй мысли было достаточно, чтобы первая рассыпалась. Потому что в медпункте не пахнет клубничными леденцами и скошенной травой. В медпункте пахнет чем-то дезинфицирующим и немного пылью. И над медпунктом нет неба — там потолок, обычный белый потолок.

Небо никуда не делось.

И вдали крыши зданий всё так же уходили остриями вниз — не вверх, как полагается, а именно вниз, как будто город поставили на голову и он не заметил, что это неправильно.

Я сидела в траве, смотрела на стул, смотрела на перевёрнутый горизонт, чувствовала запах леденцов из детства — и не могла придумать ничего, что объяснило бы сразу всё это.

* * *

Я встала.

Не потому что придумала план. Не потому что было ясно, что делать дальше. Просто сидеть в траве и смотреть на стул казалось хуже — тело само решило, что нужно двигаться, пока голова не разобралась, куда именно.

Трава была высокая, почти до колена. Она пружинила под ногами немного странно — чуть мягче, чем обычная трава, как будто под ней не земля, а что-то чуть-чуть упругое. Я сделала несколько шагов к краю поля — туда, где оно заканчивалось и начиналось что-то похожее на дорогу или улицу, — и остановилась.

Вдали был город.

Я узнала его сразу и не узнала совсем — одновременно, что само по себе было странно, потому что так не бывает. Силуэты были те же: вот этот широкий проспект, вот эти многоэтажки с одинаковыми прямоугольными окнами, вот та башня на горизонте, которую видно из любой точки города в ясную погоду. Всё на месте. Всё знакомое.

Только крыши смотрели вниз.

Я заморгала. Потёрла глаза — и тут же пожалела: висок ещё ныл, и я задела его пальцем, и стало больно. Но крыши никуда не делись. Они уходили остриями в землю, как будто весь город отражался в гигантской луже, ровной и неподвижной, — только лужи не было, был воздух, был горизонт, было небо, и в этом небе висели многоэтажки вверх тормашками и не падали.

Я стояла и смотрела на это минуту или две — не знаю точно.

Потом перевела взгляд чуть левее, на деревья.

Деревья росли корнями вверх.

Это я заметила раньше, краем, когда только очнулась, но тогда всё сливалось в одно общее *что-то не так* и не раскладывалось на детали. Сейчас я видела отчётливо: толстые узловатые корни торчали в небо, как пальцы — некоторые сжатые, некоторые растопыренные, некоторые скрученные так, будто дерево пыталось за что-то ухватиться и не успело. Крон снизу видно не было: ветки уходили в землю, в темноту, туда, где у нормального дерева были бы корни. Листья, наверное, были там. Под землёй.

Я почему-то подумала: им же не хватает света.

А потом подумала: может, там, под землёй, светло. Может, там это работает по-другому.

Это была странная мысль — спокойная и почти практичная, — и от неё мне стало немного не по себе. Потому что я не хотела спокойных и практичных мыслей о деревьях, которые растут корнями вверх. Я хотела, чтобы это было сном. Я хотела, чтобы Маша трясла меня за плечо. Я хотела потолок с пятном и запах мела.

Я полезла в карман за телефоном — скорее машинально, как лезешь за ним всегда, когда не знаешь, что делать, — и телефон нашёлся. Экран засветился сам, не дожидаясь, пока я его разблокирую. Это было первым странным. Вторым странным было то, что на экране не было сигнала — совсем, ни одной палочки, только значок с перечёркнутой антенной в углу, который я видела разве что в лифтах старых домов. Я попробовала открыть сообщения — просто рефлекс, — но они не загружались. Просто зависали на значке загрузки, который крутился и крутился и никуда не приходил.

Я посмотрела на время.

Часы показывали 11:47.

Пока я смотрела, цифры изменились.

Стало 11:46.

Я опустила телефон. Подняла снова. 11:45.

Время шло назад.

Не быстро — секунда за секундой, как всегда, только в обратную сторону. Я смотрела, как сменяется 11:45 на 11:44, как полоска батареи стоит на месте, как дата — я не успела прочитать дату, потому что рука начала чуть-чуть дрожать, и я убрала телефон обратно в карман, потому что не была уверена, что хочу читать дату.

Я сделала несколько шагов назад.

Стул стоял за мной — там, где я очнулась, примерно в двадцати шагах. Я не смотрела на него специально, но как-то сразу нашла его взглядом: синяя пластиковая спинка над травой, царапина на ножке, дырка в форме овала. Он торчал из поля как маяк — нелепый, совершенно не на месте, и при этом единственное, что выглядело нормально. Знакомо. По-настоящему знакомо, не как в том смысле, что *я видела такой раньше*, а в смысле *я знаю этот конкретный стул, я на нём сидела*.

Мне захотелось вернуться и сесть на него.

Просто сесть, упереться спиной в пластиковую спинку с овальной дыркой, почувствовать под собой твёрдое сиденье с потёртостью — и не двигаться. Пусть это поле, пусть крыши вверх тормашками, пусть деревья корнями в небо и время идёт не туда — но стул стоит, и он настоящий, и он из того места, откуда я пришла.

Но я не вернулась.

Потому что стоять в поле было страшнее, чем идти в город. Это не было умным решением — я не питала никаких иллюзий по этому поводу. Это было просто решением: стоять и ждать неизвестно чего или идти и хотя бы что-то увидеть. Я выбрала второе. Маша всегда говорила, что я принимаю решения слишком быстро. Даша говорила, что это не так плохо, как кажется, просто надо потом не жалеть.

Я не знала, буду ли жалеть.

Я пошла к городу.

Трава под ногами пружинила, корни деревьев торчали в небо на горизонте — некоторые чуть покачивались, как будто в ветер, хотя ветра не было, — и воздух пах клубничными леденцами, и крыши смотрели вниз, и время на телефоне в кармане шло назад.

Я шла и старалась не думать о том, что Маша и Даша, скорее всего, сидят сейчас где-нибудь рядом с моим телом и не понимают, что происходит. Что Евгений Олегович, наверное, звонит в скорую своим ровным голосом без лишних слов. Что мама получит звонок из колледжа и скажет *хорошо* или *я поняла* тем же отшлифованным голосом, которым говорит всё последние месяцы.

Я старалась не думать об этом.

Получалось средне.

* * *

Улица встретила меня гулом.

Не громким — просто звуки наполняли воздух плотно, как вата: чьи-то шаги, отдалённый гул, который мог быть машинами, мог быть чем-то ещё, и голоса. Много голосов. Я вышла на тротуар — или то, что здесь выполняло его роль, — и остановилась, потому что первое, что я увидела, был мальчик лет восьми в сером пиджаке. Он шёл с портфелем-кейсом, в галстуке в синюю полоску, и говорил что-то в телефон с таким видом, как будто обсуждал очень важный контракт.

За ним шла женщина — лет пятидесяти, в тренировочных штанах и с рюкзаком, из которого торчал угол тетрадки. Она смотрела под ноги и что-то бормотала себе под нос, явно повторяя что-то наизусть.

Я стояла и смотрела, как они идут мимо.

Потом посмотрела в другую сторону. Там было то же самое: девочка в строгом жакете разговаривала с мужчиной лет сорока, который записывал что-то в тетрадь и кивал с таким послушным видом, что мне стало неловко за него. Ещё дальше — двое подростков в одинаковых костюмах стояли у стены и изучали какую-то распечатку, тыкая в неё пальцами.

Это было не страшно. Это было просто — очень странно.

Я выбрала женщину лет сорока. Она шла навстречу — в пальто с потрёпанным воротником, с рюкзаком за спиной и стопкой книг под мышкой. Нормальный человек. Взрослый человек. Я сделала шаг в её сторону, и она подняла взгляд.

— Извините, — сказал я. — Не подскажете, как...

Она ответила.

Я не сразу поняла, что что-то не так — первую секунду мне казалось, что она говорит по-русски, просто быстро, просто я не разобрала. Но потом — потом я услышала. Интонации были правильными: подъём в конце фразы, как будто она что-то уточняла, потом короткая пауза, потом ровно. Всё как надо. Всё знакомо — ритм, темп, даже что-то похожее на отдельные звуки. Но слова.