Александр Маслов – Чужая Луна (страница 5)

Я посмотрела на своё первое.

*Найдите.*

Голос Евгения Олеговича пришёл снова — и снова прошёл мимо, как поезд, на который ты не садишься. Класс вокруг меня продолжал существовать: скрип стульев, дыхание, чужая сосредоточенность, — но всё это было теперь как за тонким стеклом, и стекло становилось чуть толще с каждой секундой, незаметно, по чуть-чуть.

Я потёрла висок второй раз.

Это не помогло.

* * *

Звук вернулся раньше, чем должен был.

Скрип чужой ручки — кто-то справа и чуть сзади, Лена или Игорь, кто-то из тех, кто всегда решает быстро, — этот скрип вдруг оказался прямо внутри уха, как будто источник был не на расстоянии трёх парт, а вплотную, почти в черепе. Чьё-то дыхание — медленное, ровное, сосредоточенное. Шелест страницы. Гудение батарей. Всё одновременно, всё очень близко, всё с ненужной чёткостью, как когда слышишь слишком много и уже не можешь определить, откуда что.

Я подумала: вот, значит, как это бывает.

И тут же — ничего.

Не тишина. Тишина — это отсутствие звука. Это было другое: звук просто перестал иметь ко мне отношение, ушёл за стекло, за ту же стену, что и буквы в задаче, что и Евгений Олегович у доски, что и вообще всё происходящее в этом классе в этот конкретный апрельский вторник.

Стул подо мной качнулся.

Или я качнулась. Я не успела понять разницу — это было неважно, потому что уже в следующий момент равновесие кончилось, просто кончилось как факт, как заряд в телефоне, который шёл к нулю всё утро и вот дошёл. Я поняла, что падаю — не умом поняла, тело поняло раньше, — и было что-то странное в этом знании: никакого страха, никакого рефлекторного «ухватиться». Просто информация. Я падаю. Интересно.

Стул опрокинулся вместе со мной.

Звук удара был глухим и некрасивым — такой звук бывает, когда роняешь что-то тяжёлое и мягкое одновременно, и он отдался где-то в районе плеча и виска, но боль пришла не сразу, а как будто с задержкой, как эхо.

Потолок.

Я смотрела на потолок. Там было пятно от старого протёка — я его никогда раньше не замечала, хотя сидела в этом классе весь семестр. Желтоватое, неровное по краям, похожее немного на карту материка без названия.

Тёплое на верхней губе.

Я знала, что это, ещё до того, как почувствовала вкус — металлический, чуть солоноватый. Кровь из носа. У меня она иногда шла зимой, когда воздух становился совсем сухим, но сейчас апрель, и батареи уже почти отключили, и я лежу на полу в классе математики и смотрю на пятно на потолке.

Где-то над головой — движение. Несколько пар ног сдвинулись с мест.

— Оля! — Машин голос. Высокий, напуганный, с той интонацией, которую я у неё слышала только один раз, когда мы в восьмом классе потеряли Дашу в торговом центре на полчаса. — Оля, ты—

Что-то ещё — слова, которые она не договорила, потому что уже была рядом, уже опустилась на колени, — но слова расплылись на полпути и не дошли.

Евгений Олегович сказал что-то. Негромко, чётко, без паники — так, как он всегда говорит, таким же голосом, каким объясняет тему и каким объявляет контрольную, потому что для него, кажется, всё происходит с одинаковой температурой. Я слышала звук его голоса — ровный, с ударением на каждом слове, — но слова уже не собирались в смысл. Они были как числа в задаче, которую не решить: отдельные, правильные, но ни к чему.

Дашин голос — ниже, спокойнее, — что-то короткое.

Машина рука. Я её почувствовала — тёплую, очень тёплую, как всегда, даже зимой, — на моём плече, потом на щеке, потом где-то у виска, осторожно. Маша всегда делала несколько движений сразу, когда не знала, что именно нужно.

Я хотела сказать что-нибудь. Что-нибудь нейтральное, чтобы она не так пугалась. Что-нибудь вроде: *всё нормально, я просто упала, это бывает, не надо вот так смотреть.*

Не получилось.

Не потому что слов не было — они были, где-то там, в той части головы, где обычно живут слова, — но между ними и ртом тоже образовалось то самое стекло. Всё утолщающееся. Всё более непреодолимое.

Потолок над головой слегка изменил яркость.

Не потемнел — это неправильное слово. Он просто стал немного менее настоящим. Пятно на нём — материк без названия — размылось по краям, потеряло чёткость, как фотография, которую рассматриваешь слишком долго и вдруг перестаёшь видеть в ней смысл.

Машин голос снова — уже где-то сбоку от слуха, не над головой.

Евгений Олегович — шаги, ровные, приближающиеся.

Запах мела и чего-то кисловатого — свой собственный страх, наверное, или просто запах пола, которого обычно не замечаешь, пока не лежишь на нём.

Я подумала: двадцать минут.

Двадцать минут — это серия. Это дорога от остановки. Это мама у плиты. Это контрольная, которую я не решила. Это то, что я так и не записала в первом задании ни одной цифры, только *Найдите* — и под ним пустое место, сколько угодно пустого места, целая страница пустого места, которое никуда не делось и никуда не денется.

Хорошо, что я этого не увижу.

Темнота пришла не вспышкой.

Она пришла как страница, которую медленно переворачивают — сначала угол загибается, потом середина, потом последний край, — и с каждым миллиметром становится понятно, что там, под ней, что-то другое, но что именно, ты ещё не видишь, потому что страница ещё не перевернулась полностью.

Машина рука на моём плече — тёплая.

И потом — всё.

Глава 3. Поле, где трава пахнет сладким

Первое, что я почувствовала — трава.

Не увидела, не услышала, а именно почувствовала: она была под ладонями, под лопатками, под затылком — прохладная, чуть влажная, с той особой упругостью, которая бывает только у живой травы, не газонной стриженой, а настоящей, полевой, которая растёт сама по себе и ни о чём не спрашивает.

Я лежала на спине.

Это было первое, что я поняла. Второе — что надо мной небо. Не потолок. Не пятно-материк с осыпавшейся штукатуркой. Небо — бледно-голубое, почти белое у горизонта, без единого облака, ровное и совершенно равнодушное, как чистый лист бумаги перед тем, как на нём что-нибудь напишут.

Я моргнула.

Небо никуда не делось.

Я моргнула ещё раз, медленнее, как будто от скорости моргания что-нибудь зависело. Небо по-прежнему было небом. Трава по-прежнему была травой. Где-то вдали — я видела краем зрения, ещё не поворачивая голову, — стояло что-то, что должно было быть городом. Силуэты зданий. Только крыши у них почему-то уходили вниз.

Я решила, что это потому, что я только что потеряла сознание.

Ударилась головой. Кровь из носа. Такое бывает — видишь что-нибудь странное, пока мозг перезапускается. Читала где-то. Или Маша рассказывала про какую-то знакомую, у которой после обморока полчаса всё двоилось.

Я поднесла руку к носу.

Сухо.

Я попробовала ещё раз — провела пальцем под носом, поморгала, убедилась, что пальцы у меня те же самые, с облупившимся лаком на среднем, с маленькой царапиной на указательном от позавчерашнего — от чего там была царапина, от замка рюкзака, что ли. Пальцы нормальные. Кровь не идёт.

Плечо не болело.

Это меня остановило больше, чем небо и трава вместе взятые.

Я упала на плечо — я это помнила, помнила звук собственного падения, глухой и нехороший, и то, как сразу же что-то горячо обожгло от плеча до локтя, как бывает, когда ударяешься по-настоящему, а не просто задеваешь. И висок тоже болел — я помнила, что болел, помнила ощущение пульса прямо под кожей, быстрое и некстати. Сейчас не было ни того, ни другого. Тело было просто телом — лёгким, немного отвлечённым, как будто оставило боль где-то по дороге и не подобрало обратно.

Я пошевелила пальцами на ногах. Почувствовала кеды — они никуда не делись, значит, и ноги на месте.

Ладно.

Я лежала и пытался собрать всё это в какой-нибудь порядок. Трава. Небо. Боль, которой нет. Силуэты вдали с перевёрнутыми крышами. Евгений Олегович со своим ровным голосом про «немедленно». Машина рука — тёплая, очень тёплая — на моём плече.

Запах я заметила только сейчас.

Трава пахла так, как пахнет скошенный луг в самом начале июля, когда ещё не успело высохнуть, — зелёным, острым, немного горьким. Но под этим был ещё один запах, странный, не луговой. Сладкий. Почти приторный, с той навязчивой детской настойчивостью, которая бывает у леденцов — у тех конкретных, клубничных, в прозрачных красных фантиках, которые бабушка держала в вазе на комоде и выдавала строго по одному, не больше. Этот запах был отовсюду сразу: снизу, сверху, из воздуха, из травы, — он не щипал и не давил, он просто был, как фон, как то, из чего состоит это место.

Я медленно села.

Поле было огромным.

Нет — это неправильное слово. Слово «огромное» предполагает, что у поля есть края, просто далеко. Здесь краёв не было видно вообще — только трава до горизонта, плотная, ярко-зелёная, местами с белыми и жёлтыми цветами, рассыпанными как попало, без всякого порядка. Ни дорожки. Ни забора. Ни одного человека.

И стул.