Александр Маслов – Чужая Луна (страница 4)
За окном было небо. Серое, мутноватое, апрельское — не злое и не доброе, просто никакое. Такое небо бывает в дни, которые потом не вспоминаются. Облака не плыли, просто висели — как наволочка, которую постирали и повесили сушиться, но она так и не высохла как надо и теперь провисла посередине.
Я смотрела в него дольше, чем следовало.
Ручка лежала в руке — я её не выпустила, но и держала как-то неуверенно, между двумя пальцами, на весу. На листе всё те же два зачёркнутых *x =*. Больше ничего.
Небо было безупречно бессмысленным. Меня это успокаивало.
Мама сейчас, наверное, сидела за кухонным столом — или уже ушла на работу, но скорее за столом, потому что у неё первая пара только во второй половине дня по средам. Сидела с распечатками. Она всегда распечатывала таблицы на бумаге, хотя всё это можно было смотреть на телефоне — но бумага, видимо, казалась ей честнее. Надёжнее. Что-то в этом было от неё: важные вещи должны существовать физически, занимать пространство, иметь вес. Она подчёркивала цифры карандашом, иногда обводила. Голос у неё в такие утра был ровный и отшлифованный — без интонаций, как зачитывают протокол. Именно так она говорила, когда злилась по-настоящему: не кричала, а становилась очень, очень ровной. Хуже крика.
Папа, наверное, всё ещё стоял у окна — или уже не стоял, переместился куда-то, но я привыкла помещать его именно туда. У окна, с кистью. Сегодня утром была охра, засыхала по краям. Он молчал с тем особым молчанием, которое не просто тишина — оно плотное, нехорошее, как воздух перед грозой, только гроза никак не начинается. Они не ругались сегодня утром. Иногда это было почти хуже, чем когда ругались.
Небо за окном не изменилось.
*Что я сделала не так*, — привычно начал внутренний голос, и я поймала его на этом, как ловят кота, тянущегося к столу.
Стоп.
Ничего. Я вообще была в школе. То есть в колледже. Я вообще не была дома. Я ушла в восемь утра, считала ступеньки — тринадцать, как всегда тринадцать, — и всё. Дальше я за происходящим на кухне ответственности не несу.
Умом я это знала. Это была правда, рациональная и понятная. Умом — да.
Но что-то под умом продолжало перебирать: может, если бы я предложила чай раньше, может, если бы я ушла тише, может, если бы я вообще не выходила из комнаты и не попалась маме на глаза с этой своей мятой тетрадью, может, может, может.
Я смотрела в небо и думала: а если бы я просто исчезла.
Не умерла — это было бы слишком громко, слишком много последствий, слишком много хлопот для всех. Нет. Просто — исчезла. Вышла из кадра. Как актриса, которую вырезали из сцены при монтаже: сцена продолжается, история идёт дальше, только этого конкретного человека в ней больше нет, и на самом деле никто особо не заметил шва.
Стало бы им легче?
Я думала об этом честно, без надрыва. Мама бы не тратила время на то, чтобы говорить ровным голосом именно потому, что рядом я. Папа бы не стоял у окна с этим своим плотным молчанием, которое отчасти, я знала, отчасти было про меня — про то, что я не понимаю его картин, не понимаю, почему это важнее стабильного дохода, не понимаю вообще ничего в этом противостоянии, которое происходит у меня над головой уже столько лет, сколько я себя помню.
Они бы поругались честно. Или помирились честно. Без этого слоя — смотри, ребёнок рядом, смотри, она всё слышит, смотри.
Мысль была привычная. Вот что странно — она не была страшной. Она была как песня, которую слышишь слишком часто: уже не вслушиваешься в слова, просто губы иногда сами шевелятся, потому что мелодия намоталась куда-то внутрь и живёт там своей тихой жизнью. Я не впервые думала это. Я думала это прошлой осенью, когда они ругались из-за денег три вечера подряд. Я думала это в январе, когда папин бордовый шарф переехал с вешалки в прихожей на крючок в его мастерской — и больше не вернулся. Я думала это сейчас, с ручкой в руке и двумя зачёркнутыми *x =* на листе.
Просто выйти из кадра. Не мешать.
За окном проехал автобус. Звук пришёл и ушёл. Небо осталось прежним — серым, мутноватым, никаким.
Я моргнула.
Евгений Олегович прошёл по проходу где-то слева, я слышала шаги, не видела — не повернула голову. Кто-то в заднем ряду тихо перелистнул страницу. Всё это было далеко, как со дна колодца.
Я посмотрела на свой лист.
*x =*
*x =*
Оба зачёркнуты.
Я снова взяла ручку нормально — всеми пальцами, как положено — и написала под вторым заданием просто: *f(x)*.
Поставила точку.
Зачеркнула точку.
Небо за окном было серым.
* * *
Я посмотрела на лист.
*f(x).*
Зачёркнутая точка. Два зачёркнутых *x =*. Поля, в которых ничего нет, кроме вмятины от ручки там, где я давила слишком сильно, сама не заметив когда.
Первое задание. Надо было прочитать первое задание.
Я нашла его взглядом — вверху листа, жирным курсивом, как все задания Евгения Олеговича, будто курсив делает условие понятнее. *Найдите область определения функции.* Дальше шла дробь с иксом в знаменателе, под корнем ещё один икс, и всё это было как иностранный язык, в котором я знала отдельные слова, но не понимала, как они держатся вместе.
Я прочитала ещё раз.
Слова остались теми же словами, только смысл никуда не появился.
Тогда я прочитала медленно — специально, слово за словом, как читают первоклассники, когда буквы ещё отдельные. *Найдите. Область. Определения.* В голове было как на том сером небе снаружи — ничего конкретного, просто равномерная облачность.
Рука у меня двинулась сама. Я посмотрела на неё с лёгким любопытством — что она делает, что вообще происходит — и увидела, как пишу под первым заданием формулу. Что-то с корнем и минусом внутри. Это было из тетради Даши — точно из тетради Даши, я видела что-то похожее, когда она объясняла мне накануне, сидя на подоконнике и болтая ногой. Она писала быстро и говорила ещё быстрее, и я кивала, потому что форма объяснения была мне понятна, просто содержание куда-то утекло между её ртом и моим ухом.
Я дописала формулу и посмотрела на неё.
Это было не то. Это я поняла даже без понимания — просто интуиция двоечника: не то. Неправильная форма, неправильный масштаб, как если бы тебя спросили, который час, а ты назвала столицу Перу.
Я зачеркнула.
Потолок слегка качнулся.
Нет — не потолок. Я качнулась, сидя совершенно неподвижно. Это было странное ощущение, знакомое, но не отсюда — так бывает, когда встаёшь слишком резко из ванны и на секунду мир перестаёт быть убедительным. Но я не вставала. Я сидела. Я сидела на стуле и смотрела на зачёркнутую формулу, и тем не менее что-то внутри меня решило, что вертикаль — это договорённость, а не факт.
Я потёрла висок.
Справа. Там, где иногда болит, когда долго смотришь в экран.
Потом посмотрела на часы. У Вали с первой парты были часы на запястье — круглые, с тёмным циферблатом, я их видела, пока она переворачивала страницу.
Двадцать минут.
Двадцать минут.
Я подержала эту цифру в голове, как держат что-то тяжёлое и не знают, куда поставить. Двадцать минут — это сколько? Это половина серии. Это дорога от остановки до дома в хорошую погоду. Это столько, сколько мама стоит у плиты, когда варит гречку и делает вид, что не слышит, как папа молчит в соседней комнате.
Двадцать минут — это очень много.
Я снова посмотрела на лист.
На этот раз буквы не расплылись — они просто стояли, отдельные, самодостаточные, без всякого желания складываться в задачу, которую можно решить. *Найдите область определения.* Ладно. Хорошо. Область. Я знала, что это такое, теоретически. Даша объясняла. Евгений Олегович объяснял. Где-то в тетради было записано определение — я даже, кажется, подчеркнула его синим, потому что подчёркивать казалось разумным.
Я поднесла ручку к бумаге.
Доска напротив чуть поплыла.
Не сильно. Просто контур слегка задвоился — там, где мел, там, где тёмная поверхность переходит в раму, — задвоился и не сошёлся обратно, остался вот так, немного нечётким, как фотография с шевелением. Я моргнула. Не помогло.
Евгений Олегович что-то сказал — я слышала голос, ровный, без вопросительной интонации, — но слова пришли уже переработанными во что-то без смысла, просто звук, похожий на слова, как бывает, когда засыпаешь и последнее, что слышишь — это телевизор в соседней комнате.
Я поняла, что смотрю не на доску.
Я смотрела куда-то между доской и собой — в воздух, в ничто, в точку, которой не было.
Ручка в руке стала странно лёгкой.
Или тяжёлой. Я не могла решить. Пальцы её чувствовали, но это был какой-то абстрактный факт, отдельный от меня, как информация о погоде в городе, в котором ты не живёшь.
Я попробовала сфокусироваться на листе — на первом задании, на дроби с иксом, на корне. Они были там. Я это знала. Просто между мной и ими образовалось что-то — не расстояние, не туман, — просто что-то, что делало их немного дальше, чем должно быть.
Чья-то ручка скрипнула где-то справа.
Кто-то перевернул лист — это значит, второе задание. Уже второе.