Александр Маслов – Чужая Луна (страница 8)
* * *
Скамейку я почти пропустила бы взглядом — она стояла чуть в стороне от тротуара, у самого края, где асфальт заканчивался и начинался парк. Вернее, то, что я решила назвать парком: узкая полоса земли с деревьями, которые росли вниз — корни торчали вверх, как спутанные пальцы, а кроны уходили куда-то под поверхность, и там, в глубине, чуть слышно шелестела листва.
Я уже почти научилась не смотреть на это. Почти.
Старик на скамейке сидел неправильно — не так, как обычно сидят старики на скамейках: сгорбившись, или кормя голубей, или разглядывая телефон. Он сидел прямо, руки сложены на коленях, и смотрел на меня. Не на дорогу. Не мимо. На меня.
Без портфеля. Без тетради. Без газеты. Просто сидел и смотрел, и у меня появилось странное ощущение, что он так и сидел, пока я шла по тротуару — что он знал, откуда я иду, и просто ждал, когда я наконец сюда доберусь.
Я замедлила шаг.
Он не шевельнулся.
Мне следовало пройти мимо. Здесь никто со мной не разговаривал нормально — только эта текучая, обратная речь, от которой у меня начинало тупо ныть за ушами. Здесь некому было объяснить, кто такая Оля с пятном крови под носом и почему она идёт по чужому городу, не зная куда.
Но он смотрел. И смотрел именно на меня.
Я остановилась.
Какое-то время мы просто смотрели друг на друга — я стоя, он сидя, между нами метров пять асфальта и тень от перевёрнутого дерева, которая падала не туда, куда должна была.
Потом он открыл рот.
То, что вышло, не было обратной речью. Вернее — не совсем. Это было похоже на радиоприёмник, который пытается поймать волну: большей частью помехи, шорох, что-то тягучее и нечёткое, и сквозь это — отдельные слова, как островки твёрдого в киселе.
— ...пришла... — сказал он — или мне показалось, что сказал.
Я сделала шаг вперёд.
— ...знаю...
Ещё шаг. Я уже стояла почти у скамейки, смотрела на него сверху вниз — маленький, сухой, в каком-то странном тёмном пиджаке, который выглядел так, словно помнил другой век. Волосы белые, редкие. Лицо — просто лицо, ничего угрожающего, никаких особых примет, кроме этого спокойного, внимательного взгляда, который меня видел.
По-настоящему видел. Не смотрел сквозь, как все остальные.
— ...Оля...
Я дёрнулась.
Это было точно. Это было моё имя — не похожее на моё имя, не что-то с похожим звуком, а именно оно, в три слога, с ударением на первый, так, как говорит мама, когда зовёт из кухни.
Никому здесь я не называлась. Ни единому человеку. Я вообще не была уверена, что кто-то здесь способен меня услышать — все шли мимо, как будто я была витриной или фонарным столбом, как будто я занимала место в пространстве, но не в чьём-то поле зрения. И вот этот старик произнёс моё имя так буднично, так спокойно, что у меня похолодело внутри.
— Откуда вы... — начала я.
Он не ответил. Просто смотрел на меня — всё так же, ровно, без спешки. Как смотрят на что-то, в чём давно уверены.
И это было страшнее, чем если бы он вдруг встал и заговорил. Угрозу я бы поняла, угрозе я бы нашла слово в ответ. Но это спокойствие — как будто он знал обо мне что-то, что я сама ещё не знала, и это знание его нисколько не пугало — вот это меня накрыло по-настоящему.
Я выдохнула.
— Кто вы?
Тишина. Где-то за спиной у него — или под ней, не поняла — прошелестели листья. Корни над головой чуть качнулись от ветра, которого я не почувствовала.
Он снова заговорил. На этот раз дольше — целая цепочка, в которой слова-острова плавали реже, но я успела поймать два.
— ...не меняй... — и чуть позже, отдельно: — ...вернись...
После этого он замолчал. И отвёл взгляд.
Вот так — просто. Смотрел на меня, говорил со мной, назвал моё имя — и отвернулся, как будто закрыл книгу на середине страницы. Теперь он глядел куда-то в сторону, на перевёрнутые деревья или на что-то за ними, и лицо у него было такое, как будто меня здесь больше не было.
— Подождите, — сказала я. — Что значит «не меняй»? Что я должна не менять? И как вы знаете моё имя, я вам не говорила, я вообще никому здесь не говорила, я даже не была уверена, что меня кто-то вообще слышит, а вы вот так просто...
Он не повернулся.
Я остановилась на полуслове.
Это было как закрытая дверь — не запертая, не с табличкой «не входить», просто закрытая, и стучать бессмысленно, потому что по ту сторону знают, что ты стоишь, и всё равно не открывают. Не потому что не хотят. Просто — не сейчас.
Я стояла и смотрела на него сбоку — на белые редкие волосы, на тёмный пиджак, на руки, сложенные на коленях, совершенно неподвижные.
Он знал моё имя.
Никто — ни параллельная мама с её красивым голосом, ни дети с папками, ни взрослые с тетрадями — никто здесь не знал, кто я. Я была прозрачной, лишней, человеком без имени в чужом городе. А этот маленький старик в пиджаке сидел на скамейке и говорил «Оля» так, как будто давно знал.
И ещё — «не меняй». «Вернись».
Он знал, что я отсюда — не отсюда. Знал, что мне нужно вернуться. Может, знал как.
Я сделала ещё один шаг к нему — и остановилась. Он не повернул голову. Смотрел в свою сторону, в свою тишину, в своё понимание вещей, которое мне не было доступно.
Спрашивать было бессмысленно — не потому что он не ответит, а потому что я вдруг почувствовала: то, что он мог сказать, он уже сказал. Три слова сквозь помехи. Моё имя. Этого было то ли много, то ли катастрофически мало — я не успела разобраться.
Я постояла ещё немного.
Листья под корнями шелестели. Тень от дерева лежала не там, где должна.
Потом я отошла от скамейки — медленно, не поворачиваясь спиной сразу, как отходят от чего-то, в чём не уверены.
Он так и не посмотрел мне вслед. Я почти была в этом уверена. Но проверять не стала.
* * *
Стена была тёплой.
Я прислонилась к ней спиной и просто постояла так — ощущая затылком нагретый солнцем кирпич, шероховатый и надёжный. Всё вокруг было странным: деревья корнями вверх, прохожие в костюмах не того размера, речь, текущая в обратную сторону. Но кирпич был кирпичом. Горячим от апрельского солнца — если здесь вообще бывает апрель, если здесь вообще есть солнце в том смысле, в каком я привыкла, — и это было единственное, что сейчас не требовало от меня никаких объяснений.
Я закрыла глаза.
Три слова. Он сказал три слова, которые я поняла.
«Не меняй». И отдельно — «вернись».
Я прокрутила их в голове, как прокручивают в ладони монетку, проверяя вес. Вернись. Не — «ты здесь навсегда», не — «забудь», не — «это теперь твой мир». Вернись. Значит, возврат существует. Значит, это не тупик, а коридор — просто я пока стою к нему спиной и не вижу, где выход.
Это было почти утешительно. Почти.
«Не меняй» — вот это я понимала хуже. Не меняй что? Себя? Решения? Что-то в этом мире — не трогай, иначе что-то сломается? Старик сказал это первым, до «вернись», значит, это важнее. Или — предупреждение перед инструкцией: сначала правило, потом возможность.
Я открыла глаза.
Напротив меня — через узкую улицу — висела витрина. Внутри сидели двое детей лет десяти в строгих серых пиджаках и что-то оживлённо обсуждали над ноутбуком. Один указывал на экран, второй кивал и делал пометки в блокноте. Совершенно деловые. Совершенно спокойные. Как будто это был самый нормальный вторник.
Я достала телефон.
Экран светился — заряд был, связь была, три палки сигнала. Я набрала Маше. Звонок не прошёл. Не «абонент недоступен», не сброс — просто ничего: тишина в трубке, такая плотная, что было непонятно, работает ли вообще звук. Написала — сообщение улетело куда-то и не доставилось. Значок «доставлено» не появился. Просто исчезло, как в вату.
Я убрала телефон.
Хорошо. Телефон не работает для связи. Язык не работает. Что работает — стены, тёплые на ощупь. Солнце, которое греет одинаково в обоих мирах. И стул — тот деревянный стул на краю поля, откуда я шла. Единственная вещь в этом городе, которую я узнала сразу, без усилия: наш, из класса, с ободранным левым подлокотником. Он был здесь. Непонятно почему — но был.
Старик сказал «вернись».
Стул был из того мира.
Я пока не знала, как это связано. Но что-то в этом было — что-то, что ещё не сложилось в слова, но уже начало складываться в форму.