Александр Манахов – Тьма во мне (страница 14)

– Ты ведь ни слова не поймешь! – Уже смеясь, крикнул я ему вслед.

– Я все пойму преотлично! – С притворным вызовом ответил он и скрылся из виду.

Вот я остался один, и тот пузырь легкости, который вечно окружал Редерика и на некоторое время захватил и меня, ушел теперь вместе с ним. Меня вновь охватило щемящее чувство грусти и одиночества. Впрочем, оно, вероятно, явилось просто следствием контраста, и также быстро прошло, ведь я привык оставаться один. Это было мое естественное состояние.

Опершись о край столешницы, я вновь склонился над картой, вглядываясь в извилистую паутину линий, в сотни нехоженых дорог, на которые мне не суждено попасть. От Хагамара я узнал, что легенды врут, и что Земля не плоская, что она похожа на шар. Какими мудреными были его объяснения, когда он рассказывал, почему это на другой стороне люди ходят вверх ногами и не падают в небо. Хьюго не верил малефику в силу своей вредности или гордыни. Его вполне устраивал плоский, лишенный всякого объема и воображения мир, но я надеялся, что мой мир другой, что он круглый и сложный, что он полон загадок, которые я могу раскрыть первым. Ведь если это так, значит, у Земли нет края, а я так не хотел, чтобы она хоть где-то кончалась.

И вдруг, должно быть, какая-то магия жила там, карта стала оживать и расцвечиваться. На плоском рисунке появился объем, а сухая одноцветная графика обрела радужную палитру живописи. Синева океанов разлилась во все стороны, горы поднялись вверх, долины раскинулись и зазеленели, и я, глядя на это, внезапно ощутил себя творцом мира, взирающим сверху на свое произведение. И казалось мне, может быть, не напрасно, что именно мой взгляд – пристальный взгляд стороннего наблюдателя, полного веры в чудо, заставил это чудо произойти. Словно целая планета развернулась сейчас передо мной, и я видел облака, сгущавшиеся под стеклянной крышкой, слышал клекот тысячи птиц, а на корабле, который тронулся с места в далекий путь, я (но, быть может, мне это лишь показалось) неожиданно увидел себя самого. Рокот моря становился громче, и в этот миг я понял, что слышу уже не далекие волны, а что-то другое. Воздух вокруг меня до краев заполнился шепотом множества голосов.

Шелест был слышен отовсюду, выползал из каждой щели, как непомерная стая стрекочущей саранчи, словно вокруг меня с незримых деревьев опадали листья, способные говорить. Только слов их я разобрать не мог, слишком уж тихими были неведомые голоса. Я не испугался, нет, скорее удивился. Сначала я подумал, что призраки этого места ведут здесь свой разговор. Я уже хотел позвать Хагамара, но странное ощущение обреченности и бессилия охватило меня. Мне показалось, что в библиотеке больше никого не осталось, что все меня бросили и ушли. Но ведь этого не может быть. Да, Хьюго мог поступить так, но остальные меня не оставят. Вот только давящее чувство совершенного и неисправимого одиночества отказывалось меня покидать. Значит ли это, что я вдруг оказался за какой-нибудь мистической чертой невозврата и более не принадлежу своему миру? Что это за странное чародейство? Или же я все просто выдумал?

Но шепот я выдумать не мог. Вот он струится, подобно невидимой реке, звучит все также громко, звучит вокруг меня, внутри меня, в ушах, в голове. Я понял, что сходит он с книжных полок, будто все книги разом заговорили со мной. Одно потерянное мгновение, секундная отвлеченность, и магия карты рассеялась. Море и горы вновь стали коричневыми и плоскими, и среди чужеродного шума, как странствующий монах из белой дымки, вдруг явственно проступил голос, который был сильнее и громче всех остальных голосов.

«Ты этого никогда не получишь!» – Говорил он. – «Ты никому не нужен, и твои мечты никому не нужны! Тебе не дадут уйти! Только я помогу тебе! Позволь мне помочь! Я дам тебе силу! Впусти меня! Убей! Убей! Убей!»

Это последнее хриплое страшное слово прозвучало с четкостью ударов молота о наковальню.

– Кто ты? – Спросил я, умом понимая, что со мной говорит вовсе не друг. Но ответа не было, совершенная тишина воцарилась вокруг, словно я оказался в склепе. Я уже не слышал далеких голосов Хагамара и Ториэна, стих даже шепот, и вот именно это непроницаемое безмолвие напугало меня больше всего. Мне хотелось, чтобы вернулся хоть кто-то, пусть Редерик, пусть Хьюго, пусть даже этот жуткий хриплый собеседник, лишь бы не оставаться здесь одному.

Библиотека вдруг стала такой неуютной. Я не мог более оставаться на одном месте. Я побежал по спирали, пытаясь выйти, пытаясь найти хоть кого-нибудь. Огибая столы, чуть не роняя стулья и табуреты, я уходил все дальше, все глубже в лес книжных шкафов. Руки мои то и дело касались полок и корешков, словно пытались вновь оживить здешние книги, заставить их поговорить со мной. Которая из них оказалась самой настойчивой? Которая из них предложила мне свою страшную помощь? Кого она просила меня убить?

Последний вопрос тревожил меня, пожалуй, больше всего. Убить брата или Хагамара, кого из них я должен принести в жертву, чтобы получить обещанную силу? Какую же силу я обрету такой чудовищной ценой? О, разве могу я пойти на столь страшное преступление? Ведь ни одна мечта, купленная чужой кровью, не принесет счастья.

Наконец, змеей свернутый проход кончился, и его непомерный кишечник изверг меня в самую середину библиотеки. Я стоял, окруженный кольцом высоких стеллажей, будто на арене древнего театра, где на зрительских местах сидели не люди, а книги, безмолвно и пристально взирая на меня. Мое же внимание привлек удивительный предмет, которому здесь было не место. Среди старинных рукописей, свитков, принадлежностей для письма он казался лишним, чуждым и совершенно бесполезным. А, впрочем, какие колдовские тайны хранила его тяжелая рама, какие непостижимые места видала его серебристая, уходящая в темную глубину поверхность?

Это было высокое, выше моего роста, зеркало в деревянной раме, изукрашенной узорами и всяческими чудовищами, переплетенными друг с другом, словно корни огромного древа. Я подошел ближе, глядя на себя, взъерошенного, взволнованного, взмокшего от бега и душевного напряжения. Быть может, на мой разум вновь нашло какое-то затмение, и не было на самом деле никаких голосов? Возможно ли, что это очередная иллюзия, сродни черным призракам, напавшим на меня еще во время пути?

Положив ладони на стекло, я закрыл глаза, и все мое внимание, вся моя жизнь, вся моя душа оказалась сейчас на кончиках пальцев, ощутивших ледяной холод. А когда я разомкнул уставшие веки, то в зеркале стоял уже не один.

Кроме меня там находилось существо, похожее на хранителя лесов, восставшего из земли. Он был сплошь облачен в грубую кору, корни и ветви. Стоит вообразить мой испуг в тот момент, когда его высокая фигура бесшумно возникла прямо за моей спиной. Я тут же обернулся и прижался к стеклу, как будто надеялся скрыться по ту сторону зеркальной глади, но сделать этого не мог.

Передо мной стоял старик высокий и худой, с ног до головы закутанный в плотную серую ткань, но одежда бесформенным мешком свисала с его узких костлявых плеч. Это был не призрак, а человек, живой, но похожий на мертвеца. На бедрах балахон его был прихвачен не поясом, а обыкновенной веревкой. Этот старик вызывал у меня неприязнь. Две половины его лица так сильно разнились между собой, что казалось, будто принадлежат они двум чужим, незнакомым людям. Длинная седая борода ниспадала к самому полу. Старик и в самом деле был похож на дерево, прожившее ни одну тысячу лет. Тонкий и удивительно прямой для его возраста, даже несколько горделивый стан был похож на ствол, который не смогла сломить ни одна житейская буря. Его руки такие же тонкие, жилистые и узловатые оканчивались несоразмерно большими кистями, где разветвлялись уже на длинные, скрюченные, словно веточки, пальцы. Складки его одежд и его глубокие морщины напоминали бугрящуюся кору, огрубевшую от многочисленных невзгод. Вот он, леший, единственный страж этой мифической чащобы.

В левой руке старец держал длинный, потрескавшийся от времени деревянный посох, увенчанный оправой, куда был вставлен маленький шар темного стекла.

– Что ты тут делаешь, мальчик? – Тихо просипел он, и мне стоило бы ответить, но я не мог вымолвить ни слова.

– Тебе здесь не место. – Коротко объявил он и, возможно, был прав, но я по-прежнему не мог с ним заговорить.

Я съежился под его прямым прожигающим взором, в котором темнела не столько явная угроза, сколько неясное вещее предзнаменование беды. Его взгляд показался мне сначала безумным, но я скоро сообразил, что ошибаюсь. Это было не безумие, но мудрость недоступная моему пониманию, мудрость, взращенная разумом, помнившим целую жизнь, а то и не одну, помнившим вещи, которые не дано помнить ни одному из смертных. Один его глаз, застланный преогромным бельмом, был слеп, но казалось, что старик видит им даже лучше, чем зрячим своим глазом. Его белое око словно взирало вглубь времен и видело события не то давно минувших, не то грядущих дней. Оно как будто проникало мне в голову, читая мысли, как строчки какой-нибудь книги.

– Что здесь происходит? – Спросил малефик. Он появился внезапно в проходе между шкафами. Голос его был серьезен, но не строг.