Александр Манахов – Тьма во мне (страница 13)

Я не знаю, быть может, автор этой книги хотел воспеть влечение тел или, подобно мудрому наставнику, дать указания молодоженам, которые еще не опытны в вопросах естественной близости. Быть может, я понимаю все превратно, но воспоминания мои были столь ужасны, что я захлебнулся ими.

– Что с тобой? – Обеспокоился Редерик, глядя на меня.

– Все в порядке. – Тихо ответил я, пытаясь глубоко дышать. – Голова закружилась что-то.

– Пойдем. – Сказал он. – Там дальше будут стулья. Ты слишком долго стоял, видимо. Впрочем, от этой книжки, и у меня голова кругом.

Я отдал ему книгу. Он по-свойски одной своей громадной ручищей сгреб в охапку оба моих хрупких плеча, и повел меня дальше по проходу.

– Где Хагамар? – Спросил я, чувствуя, что внезапная слабость проходит, и силы возвращаются ко мне.

– Они с Ториэном заняты чем-то очень, о-о-о-о-очень важным. – Он непомерно растянул букву «о», как бы смакуя это слово «очень» и наслаждаясь произведенным эффектом. – Не советую тебе их отвлекать. Когда я их оставил, папа водил маятником над каким-то старым свитком, и над ним сгущалась сиреневая туча. Как будто здесь туч мало! Мне было бы наплевать на всю их магическую ерунду, но я вынужден постоянно жить рядом с ней. И, если честно, я побаиваюсь их обоих, и ты лучше держись от этого подальше. Знаешь, постоянное хождение по тонкой грани двух миров кого угодно сведет с ума.

Редерик многозначительно покрутил пальцем у виска.

– Неужели, Хагамар так часто ездит сюда? – Спросил я.

– Я говорю не о Серебряной завесе. – Ответил Редерик, став внезапно очень серьезным, что было не свойственно его натуре, и потому насторожило меня. – Просто иметь такой дар, как у папы или Ториэна, это значит двигаться по лезвию ножа, постоянно видеть смерть и то, что за ней. Когда-то я завидовал братишке, но это прошло. Теперь я даже рад, что мне не достался отцовский талант. Ведь так легко оступиться и упасть туда, за черту смерти. Нет, они оба знают свое дело, но если бы ты провел с ними столько же времени, сколько провел я, то увидел бы, что темная магия оставляет свои следы. Ладно, не хочу говорить об этом. Ну, надо же!

Внимание его вновь так резко изменило свое направление, что я даже не успел заметить, как это произошло. Все равно, что следить за полетом стрекозы, все равно, что пытаться поймать ее за тонкое прозрачное крыло. Вот она села на ветку, ты потянулся к ней рукой, а в следующий миг она уже в небе, где тебе ее никогда не достать. Мне всегда требовалось больше времени, чтобы забыть о чем-то грустном и развеселиться. Но Редерик, снова был весел и взволнован, словно это ему ничего не стоило. Мы вышли на следующий виток спирали и здесь увидели уже не просто обыкновенный письменный стол, а настоящее произведение искусства.

Если это и в самом деле мебель, то чудовищным преступлением, непростительным грехом было бы использовать ее по назначению. Нет, этим предметом необходимо любоваться, его необходимо хранить, как сокровище. Не потому ли, это единственный стол во всей библиотеке, возле которого нет ни одного стула. И действительно, зачем? Кто рискнет сесть за него, чтобы начать рукопись, или хуже, трапезу? Кто рискнет поставить стул и заслонить хоть малую часть этого торжества художественной мысли?

Откуда бы начать описание? Наверно, лучше всего снизу. Итак, золотая фигурка черепахи была облачена в настоящий, и это стоит подчеркнуть, настоящий панцирь. И где только мастер нашел такой огромный образец? В каких глубинах далеких морей пришлось ему рыскать, чтобы поймать столь невероятное существо ради его брони? Того самого панциря, на котором теперь покоились три слона, вырезанные из цельных кусков слоновой кости, не пожелтевшей от времени, а все еще сверкающей своей чуть приглушенной кремовой белизной. Дорогая инкрустация украшала их. Бивни окольцованы золотом, на голове у каждого слона красуется золотая шапочка, усыпанная мелкими бриллиантами, точно звездами. На лбу у каждого по одному искрящемуся самоцвету: зеленому, красному и синему.

А вот уже на спинах слонов покоится сама Земля. Двойная столешница темного дерева, застекленная сверху, открывала на дне рукотворную карту всего мира. Здесь и континенты, и проливы, и реки, и наша родная местность. Норденхейма, конечно же, не видать, зато видны наши горы, а за ними широкие пустоши, а за ними северные моря, а за ними то, что вот уже тысячи лет как не существует: некогда цветшая посреди ледников, как райский сад, легендарная Гиперборея.

«Мы хранители последних крупиц наследия давно ушедших цивилизаций» – говорил Хагамар однажды, когда я спросил его, кто такие малефики.

Она, круглая, защищенная стеной непреступных гор, имевшая четыре реки, ведшие когда-то к самому ее сердцу, находилась в центре карты, на самом полюсе, точно королева, окруженная свитой всех остальных континентов и островов.

Одинокий кораблик размером не больше подсолнечного семечка, но сделанный с ювелирной точностью, застыл где-то посреди южных морей. А над ним, точно маленькое прозрачное небо, находилось стекло, куда едва заметными серебристыми линиями была нанесена роза ветров.

– Удивительно. – Прошептал я, охватив целый мир одним взглядом.

– Вот, смотри, – ткнул пальцем нетерпеливый Редерик, – Китай находится здесь, на этой границе лежит дракон, а Япония находится восточнее. О, а вот как раз Индия. Похоже, кораблик только что покинул ее берега.

Я почти не слышал его торопливых взволнованных слов. Карта захватила мое воображение, которое устремилось вдаль. Все эти далекие, жаркие, красочные страны, все эти невиданные места и ненайденные тропы виделись мне живым воплощением детских сказок. Сказок о путешествиях, сказок о приключениях, сказок о необыкновенных опасностях, которые преодолеваешь с легкостью, доступной только волшебным героям.

– Вот бы оказаться на этом корабле. – Сказал я.

– Так иди на север, за горы и пустоши. Там на побережье и флот есть. – Раздался сзади голос моего брата. Я обернулся, и сказка кончилась. Греза развеялась, как дым на ветру. Губы Хьюго кривились в усмешке, но глаза, глядящие исподлобья, темнели злобой. – Как знать, может, эта работенка как раз по тебе. Только помни, идти на край света очень долго. А знаешь ли ты, что голодные моряки делают во время дальнего плавания с такими юнгами, как ты?

– Неужели едят? – Усмехнулся я, хоть и понял весь отвратительный подтекст его вопроса и его цель. Но разве мог я выйти в открытую борьбу против Хьюго? Не мог. И потому мне приходилось притворяться, в надежде, что разговор повернет в другое русло. Но брат мой отказывался менять его направление. Ему здесь, видимо, стало скучно, и он задался намерением добить меня.

– Да, нет. – Протянул он, и вдруг взгляд его упал на книжку в руках Редерика. – А ну-ка?

Он бесцеремонно отнял книжку у своего друга, и улыбка его стала еще шире.

– Да, вот же, – показал он мне на обложку, – смотри, это капитан корабля, а это ты.

Такое открытое унижение я стерпеть уже не мог. Но ни слезинки не было в моих глазах. Обида превратилась в сухую ярость, и я бросился на него с кулаками, но он без всяких усилий перехватил мою руку, заломил ее и бросил меня на пол, лицом вниз.

Когда же я повернулся, надеясь, быть может, бесплодно, попытать удачу еще раз, массивная фигура Редерика уже стояла меж нами.

– Шел бы ты отсюда. – Дружелюбно, без даже малого намека на угрозу, сказал он моему брату, опустив свою руку ему на плечо.

Хьюго лишь усмехнулся, но повернул и скрылся за стеллажами. Редерик – единственный, кто побеждал Хьюго в рукопашном бою. Он протянул мне руку помощи, и в этот момент я почувствовал, что слезы вот-вот появятся в моих глазах. Он защитил меня, унизив тем самым еще больше, сильнее уязвив перед братом. Лучше бы он позволил Хьюго избить меня, я тогда бы не чувствовал себя таким жалким, таким зависимым от чужого покровительства. О, как бы мне было легче, останься он равнодушным. Но я не имел права упрекать его за доброту, которую он всегда проявлял. Поэтому я принял его руку и встал на ноги без слез.

– Не бери в голову. – Сказал он. – Хьюго может быть той еще сволочью. Ты заслуживаешь и счастья, и жизни, о которой мечтаешь.

– Спасибо. – Ответил я, чувствуя, как его доброта все больше давит на меня, словно зажимая сердце в тиски. Вдруг я испытал чудовищный страх, и природа его была мне не ясна. Что заставляет меня бояться чужого милосердия? Затем причина открылась, как ледяная гора в рассеявшемся тумане. Я разучился доверять людям и боялся не их милосердия, но предательства, которое может последовать за ним.

– Побудь здесь, – продолжал Редерик, – посмотри карту, подумай, куда она может тебя привести. А я, пожалуй, пойду. Если меня не обманывает чутье, а оно меня редко обманывает, то наверху, за книжными полками, должны быть другие комнаты. Найду себе какой-нибудь тихий уголок, где смогу остаться наедине со своим сокровищем и уйти в чтение до конца этой ночи. Если ты понимаешь, о чем я.

Редерик озорно подмигнул мне, и тут уж я больше не мог грустить. Его суждения, его безумные выходки, на которые никогда не решился бы рассудительный Ториэн, могли развеселить даже больного, стоящего на пороге смерти. Его настроение менялось подобно ветру, но этот ветер подхватывал чужие горести, обиды и злость, точно опавшие листья, и уносил их прочь. Этот ветер мог задать направление всем кораблям в гавани, и вот мы уже думали, как он, смеялись, как он, над ним, вместе с ним, плыли в направлении, которое он указал. И Редерик, опытный капитан, легко и непринужденно управлял всеобщим весельем в море, где постоянно бушевали шторма раздоров, и, словно штыки, вырастали острые скалы недоверия.