Александр Лопухин – История христианской церкви в XIX веке. Том 1. Инославный христианский Запад (страница 27)

«Невозможно, – говорит Накка, – изобразить те радостные клики и выражения сочувствия, с которыми добрые римляне сопровождали Пия VII на пути его в церковь «У Иисуса». Но позволительно усомниться, насколько вообще весь христианский мир восторженно встретил весть о восстановлении ордена иезуитов. В Италии собственно это было принято довольно безразлично, потому что иезуиты уже в большом числе существовали в Сицилии. Не то было в странах, лежавших за Альпами. Франц I австрийский не хотел и слышать об иезуитах; Португалия, как и Бразилия, также делали возражения. Король Иоанн не хотел входить ни в какие переговоры, ни устные, ни письменные, по этому вопросу: в его землях все должно было оставаться по-старому. Появление иезуитства вновь на церковном поприще не могло не повлечь за собой важных последствий. Иезуиты, гонимые как псы, теперь повсюду возвращались как орлы; и фанатизм, суеверие, обоготворение папства получали в них сильных и искусных работников. Ко времени их возвращения оставалось еще немало представителей того благородного, искреннего католицизма, который собственно католическое (т. е. всеобще-христианское) ставил выше папского. Но они должны были исчезнуть в борьбе с иезуитами, которые, явившись с целой системой средств воздействия на религиозную и нравственную жизнь в своем духе, последовательно начали стремиться к тому, чтобы папистическую систему увенчать короной папской непогрешимости. Вместе с иезуитами возвращалось и средневековое варварство. Уже в начале 1815 года «конгрегация о чистоте веры» возбудила 737 жалоб против еретичества, а «конгрегация для запрещения книг» стала заносить в индекс не только все политические сочинения, но даже не пощадила и поэзии Альфиери. Возобновилась и система принуждения в делах веры. По вечерам во все воскресные дни 300 евреев из Гетто принуждаемы были ходить в церковь и слушать проповеди, произносившиеся с целью их обращения; по вечерам самая часть города, где они жили, запиралась. Все учреждения, введенные французами в Риме, были опять уничтожены, и даже отменены были газовое освещение и оспопрививание. Общественное нищенство вновь получило свободу, и повсюду стали выступать самые яркие признаки ультрамонтанского культа. Накка всячески старался все повернуть не только ко времени до 1789 года, но даже к периоду до 1773 года. Впрочем, французская оккупация Рима и Италии вообще все-таки оставила семена, которые, долго скрываясь в глубине, позже дали о себе знать в революции и революционных потрясениях всякого рода.

В то время, как Пакка делал все возможное для того, чтобы вновь погрузить вечный город в мрак средневековья, Консальви с свойственною ему дипломатическою ловкостью обделывал дела в иностранных государствах. Когда он в половине мая месяца прибыл в Париж, то все союзные государи и дипломаты или отбыли, или намерены были уехать и отправиться в Лондон. Консальви решил последовать за ними, захватив с собой письмо папы к английскому принцу регенту. Но перед тем как вступить на почву Англии, он почувствовал некоторое затруднение. Мог ли он явиться в кардинальском одеянии там, где в течение нескольких веков не видали кардиналов, и где незадолго перед тем сожжено было чучело папы? Однако он преодолел свою опасливость и решил открыто являться в своем кардинальском одеянии. И он отнюдь не потерпел от этого. На одной из улиц в Лондоне он подвергся несчастью: разбилась его карета; но английский народ тогда был так дружелюбно настроен ко всем врагам Наполеона, что даже и папский министр мог повсюду являться беспрепятственно. Уже в 1800 году Консальви приобрел себе название «весьма деликатного, либерального человека», и это доброе мнение о нем навсегда удержалось там. Ему удалось также завязать более тесные отношения между курией и Англией», где впоследствии римская пропаганда нашла себе столь благоприятную почву.

Из Лондона Консальви отправился в Вену на конгресс. Италия вообще имела там мало представителей. На эту прекрасную страну смотрели как на завоеванную землю, которою могли распоряжаться союзные державы. Единственно, кто относился с живым интересом к Италии, был граф Каподистрия, русский посланник; да и его интерес скорее вытекал из сочувствия грекам, так как Эллада и Италия для него были повергнутыми в сон смерти сестрами, и пробуждение одной должно было отогнать сон и от другой. К счастью для Рима, папа имел в лице Консальви государственного человека, в котором соединялись все условия, чтобы достигнуть в вопросе о церковном государстве желанной цели. Он был посвящен во все тайны, и особенно с ним вступили в тесные дружелюбные отношения посланники Англии, нескольких немецких государств и России. Хитрый папский дипломат сразу увидел, что ввиду тайного соперничества держав из конгресса ничего не выйдет. Представители их даже хорошенько не понимали друг друга. «Мы похожи, – писал Консальви, – на строителей вавилонской башни: наши языки путались даже и там, где дело шло о первых основах для здания». Сам Консальви был консерватором чистейшей воды, и сильно ратовал против свободы печати. Когда он находился в Париже, то сказал Людовику XVIII: «Свобода печати есть опаснейшее оружие, какое когда-либо давалось в руки врагам религии и монархии; она при всяком общественном кризисе и при всяком социальном движении будет расширяться далее». Это же мнение он высказал и принцу-регенту Англии, который «давно познакомился с этим деспотизмом мысли, проявляемым неведомыми или худо осведомленными людьми». У англичанина, однако, он нашел больше сочувствия, чем у Людовика XVIII, в котором тогда еще оставалось кое-что от «белого» якобинца.

Когда на конгрессе дело зашло о папском престоле, то Консальви должен был употреблять весь свой государственный гений, чтобы отвратить угрожавшие ему опасности. При этом во всем блеске обнаружилась «одуряющая на подобие сильных духовдипломатическая ловкость папской «сирены» и никто не мог противостоять ему. Прежде всего он от имени папы составил поистине классическую поту от 23 октября 1814 года, в которой доказывал необходимость восстановления папству всех его владений, сообразно с прежним состоянием церковного государства. От императора Франца I, как покровителя церкви, он требовал возвратить ему отнятые земли, и английскому, как и русскому правительству, сумел доказать, что папа вынес так много страданий именно потому, что не хотел порвать с ними. Но и в «немецких католических церквах» (он намеренно употребил множественное число, чтобы отклонить возникавшую тогда мысль о немецкой государственной церкви) многое требовалось привести в порядок. Церковные княжества были секуляризированы и даже отданы не-католикам, церковные имения не возвращены были церкви, и священная Римская империя не восстановлена опять. Рядом с потерей земельных владений особенно затем тяжело на душе папы лежал вопрос о священной Римской империи: ведь священная Римская империя, как подробнее развивается в ноте от 14 июня 1815 года, была «средоточием политического единства, достопочтенным созданием старины, носившим религиозное освящение, и ниспровержение ее было одним из самых печальных разрушительных дел революции». Вопрос о папских владениях причинил большие затруднения. Австрия и Пруссия не прочь были поживиться на их счет и о них зашел такой спор, который угрожал повести к расстройству всего конгресса, пока, наконец, внезапно всплывшая с Эльбы «стодневная империя» не побудила государей к единению.

Высадка Наполеона на берега Франции произвела великое смятение и в церковном государстве. Папа, опасаясь крупных неприятностей себе в Риме, выбыл в Геную. Он был, однако, в хорошем настроении. «Это буря, которая продлится три месяца», весело сказал он, и действительно угадал. Наполеон, между тем, не обнаружил никакого раздражения против Рима. В своем письме к папе он выставлял свое возвращение «делом единогласного желания великой нации»; но на это письмо он не получил ответа. Папа был уверен в недолговечности воскресшего сфинкса и решил возвратиться в Рим. Сначала он, однако, посетил город Савону, и на открытой площади перед епископским домом, который был его темницей, король Сардинии и герцогиня Моденская коленопреклоненно приняли от него благословение. В четвертый раз затем Пий VII 7 июня вступил в свою столицу, пробыв 78 дней в изгнании. Через два дня затем Венский конгресс возвратил папе округи близ Камерино, Беневента и Понтекорво. Кроме того, он получил и три легации Равенну, Болонью и Феррару, за исключением небольшого, расположенного по левому берегу По, участка. По этого папству оказалось мало, и оно заявило еще притязание па левый берег реки По, равно как на Авиньон и Венессен, особенно на эти два французские округа, хотя это притязание и осталось без удовлетворении.

Довольно, однако, было и приобретенного, и когда Консальви возвратился в Рим, то известный художник Антонию Банцо велел секретно выгравировать рисунок Франца Манно, на котором кардинал Консальви изображен преподносящим папе Пию VII вновь приобретенные легации: кардинал обращает свой взор к папе, и правой рукой указывает на Болонью, которая изображена там в виде коленопреклоненной фигуры, однако со шлемом Минервы на голове. Позади папы виднеется, кроме города Рима, «Религия», а «История» изображена в виде сидящей фигуры. Консальви с благодарностью принял эту гравюру, но купил у художника самое клише и приказал его разбить, потому что при своей скромности не любил подобного рода прославлений. Подобную же идею и Торвальдсен положил в основу надгробного памятника, изваянного им в Риме в 1823 году. На этом барельефе также изображен Консальви возвращающим Пию шесть папских провинций.