Александр Лопухин – История христианской церкви в XIX веке. Том 1. Инославный христианский Запад (страница 26)

В следующие дни между императором и папой происходили переговоры, о которых хотя и рассказывались и печатались всевозможные анекдоты, но в точности никто не знал ничего достоверного. Шатобриан, в своем сочинении «Бонапарт и Бурбоны », рассказывает, что, во время этих переговоров дело доходило даже до того, что Наполеон, раздраженный упорством папы, рвал его за волосы и наносил ему всевозможные оскорбления. В виду вспыльчивости и невыдержанности Наполеона, в этом нет ничего невероятного, но сам папа всегда отрицал это; единственно, на что он жаловался, это то, что Наполеон обращался с ним как с невеждой в церковных делах. Тем не менее, Наполеон значительно понизил свои требования. В конкордате, который, наконец, после долгого сопротивления и с трепещущим сердцем подписал папа, не говорится ни о галликанских вольностях, ни о вмешательстве государства в выборы кардиналов. Не принуждали папу согласиться и на то, чтобы иметь свою резиденцию в Париже; сделаны были также важные уступки и в отношении назначения отдельных епископов вблизи Рима и во Франции, хотя, в общем подтверждены были состоявшиеся раньше соглашения. Несмотря на все эти уступки, папа сильно колебался, когда дело дошло до подписи конкордата. Прежде чем подписать, именно 25 января вечером, он обвел глазами всех окружающих его; но большинство опустили глаза, или пожали плечами, в знак того, что ничего не остается, как уступить. Как только конкордат был подписан, издан был приказ возвратить удаленных кардиналов и находившихся в заключении освободить.

По случаю заключения конкордата во всех церквах совершено было Те Deum и о состоявшемся соглашении было объявлено правительственным чинам в Милане и Риме. Император оставался в Фонтенебло еще в течение трех дней; затем опять возвратился в Париж, чтобы устроить новый большой поход. Но когда с удалением деспота кардиналы свободно пообсудили конкордат, то пришли от него в ужас и убедили папу, что он, так или иначе должен отречься от этого конкордата, и бедный Пий VII должен был согласиться на это. В этом духе составлена была особая записка, которая 24 марта и отправлена была императору. Папа признается в ней, что во время подписи конкордата он был мучим угрызениями совести и раскаянием, так что не имел ни спокойствия, ни мира вследствие причиненного им соблазна церкви; поэтому как некогда Пасхалий II отменил сделанные им императору Генриху уступки, так и он теперь отменяет свои. Наполеон, получив эту записку, пришел в необычайную ярость и, показывая ее государственному совету, воскликнул: «Дело никогда, видимо, не придет в порядок, пока я не сорву головы некоторым из этих попов»; но когда один из членов государственного совета предложил ему провозгласить себя главою французской церкви, он отвечал: «Нет, это значило бы бить стекла». Он пошел другим путем. На следующий день он писал министру исповеданий: «Вы должны касательно папского послания от 24 марта соблюдать строжайшую тайну, так чтобы я, смотря по обстоятельствам, мог сказать, что я получил его, или что я не получил его». Епископы, «ввиду страстной недели и их служебных обязанностей», были отправлены по домам, а конкордат фонтенеблский, несмотря на отречение папы, был провозглашен государственным законом. Епископам предложено было подписать адрес, проект которого составил сам Наполеон. В нем конкордат «называется вдохновением Св. Духа, с помощью которого должны закончиться страдания церкви». Все дело император взял в свои руки и вел его так, как будто он единственно только этим и был занят, хотя в это время он был занят собиранием войск для нового могучего похода. Папа продолжал томиться в плену; но такое состояние начинало сильно тяготить всех и даже преданный Наполеону епископ Дювуазеп, будучи на смертном одре, писал Наполеону: «Настоятельнейше прошу я вас – освободите папу. Его пленение омрачает последние дни моей жизни. Уже неоднократно я имел честь говорить вам, в какой степени это пленение огорчает весь христианский мир, и какие бедствия могут выйти из продолжения его. Я думаю, возвращение святого отца в Рим необходимо для благополучия вашего величества». После смерти епископа Наполеон приказал воздвигнуть ему памятник в Нантском соборе; но последнего желания своего умирающего слуги все-таки он но исполнил. Когда битва при Дрездене оказалась счастливой для него, он вновь начал мечтать о победах. Но звезда его счастья померкла. Тогда смирился и его дух и он, будучи окружен со всех сторон врагами, просил священников, чтобы они молились за отечество, армию и императора. Что молитвы со стороны духовенства возносились повсюду, в этом нельзя сомневаться; но разрыв между императором и папой оставался неисцеленным. Уже 9 мая 1813 года папа объявил всех новопоставленных епископов незаконными, навязанными пастырями, и их должностные действия недействительными. Новая попытка со стороны императора сблизиться с папой не привела ни к чему, потому что кардиналы не верили искренности императора. Тогда произошло нечто неожиданное. 22 января 1814 года из Парижа прибыли две пустых дорожных кареты и остановились у дворцового замка, и полковник Лагорс, игравший не малую роль в переговорах между Наполеоном и папой, сообщил кардиналам важную новость, именно, что ему дан приказ на следующий день сопровождать папу в Рим. Кардиналы сначала не поверили ему: но впоследствии убедились, что папе действительно дано было позволение отправиться в путь. Они посоветовали ему попросить себе, в качестве спутников, двух или трех кардиналов, но в этом ему было отказано. 23 января папа простился с кардиналами и отправился в Рим после плена, продолжавшегося четыре с половиною года. Вскоре за тем и кардиналы получили приказ к отъезду, и Консальви вновь назначен был государственным секретарем папы.

7. Реставрація папства

Восстановление папства. – Общая радость и причины ее. – Первые шаги восстановленного папства. – Восстановление ордена иезуитов. – Две противоречивые буллы. – Политическое положение папства. – Булла, против библейских обществ. – Конкордаты. – Науки и искусства. – Наполеон на о. св. Елены. – Кончина Наполеона и папы Пия VII.

Путешествие Пия VII в Рим было триумфальным шествием. Народ падал на колена, где только оп проезжал, и государи выражали ему свое уважение. В Чезене к нему явился Мюрат, а перед воротами Рима приветствовал его Карл IV Испанский. В Квирипале он был принят королевой Марией Луизой Ѳтрурийской, а в храме св. Петра Карл Эммануил IV Сардинский хотел поцеловать ему ноги. Пий VII более всех пострадал от Наполеона, почему он и казался настоящим героем в ряду государей, которые все ликовали, освободившись от французского ига. Но проявившаяся к возвратившемуся Пию любовь имела и более глубокое основание: она относилась к нему не как только к мученику, но и как к князю церкви. Правители Европы радовались, что с низвержением Наполеона низвергнута была и сама революция. А революция, по самой своей сущности, была антирелигиозной. Отсюда и самая реставрация получила религиозно-церковный отпечаток, как противовес всему безбожному направлению, и папу прославляли, как представителя и носителя религиозных, равно как и консервативных интересов, так что с этой стороны он был приветствуем даже со стороны протестантов15. Разыгрывавшаяся во Франции кровавая драма показала государям, что вместе с алтарями ниспровергаются и троны; поэтому государи сделались охранителями алтарей, и символом их политики сделан был стоящий на жертвеннике трон. На место тройственного девиза революции: свобода, равенство и братство, теперь выставлен был другой тройственный девиз: вера, царь, закон (foi, roi, loi). В известном отношении уже и сам Наполеон пролагал путь к этой реставрации. Его коронование и учреждение нового французского феодального дворянства было первым ярким выражением возвращавшегося к средним векам направления и всего, после 1814 года обозначившегося, средневекового уклада.

Впрочем, некоторые из государей при этом заботились совсем не о папстве, а об упрочении своей власти. Но так как религия считалась одним из могучих опор власти, то и папство вновь выдвинулось, как сильный фактор общественной жизни. Явились и поклонники средневекового уклада, который рисовался в розовых красках как осуществление царства Божия на земле. Под влиянием этого увлечения образовался тот романтизм, который господствовал в течение целой половины века и имел горячих последователей и среди протестантов, стремившихся в лоно римской церкви. Таков был Фридрих Шлегель, который, ища в прошедшем исцеления для будущего, останавливался на империи, папстве и рыцарстве, хотя при этом он мечтал об империи Карла Великого, империи Оттонов до борьбы между гвельфами и гибеллинами. Идеалом для европейской государственной системы и народной жизни должно было служить согласное взаимодействие империи и папства. Жозеф де-Местр еще сильнее выразил начинавшееся тогда обоготворение папы. На папство он смотрел как на самое существо в религии; в нем он находил единственную помощь против «конституционной горячки». Папа, по нему, должен быть посредником, улаживающим все возникающие распри; поэтому он должен стоять выше государей и народов. Папская непогрешимость должна была обозначать в нравственном и религиозном мире то же самое, что в гражданском мире означает суверенитет, и все человечество должно представлять собою пирамиду с папой, как ее высшим завершением. Но вот 24 мая 1814 года Пий VII торжественно совершил свой въезд в Рим. В Чезене Мюрат показал папе предназначенную для подачи союзным державам петицию, в которой многие именитые и богатые жители Рима выражали желание, чтобы в будущем ими управлял светский государь; но папа бросил эту петицию в огонь, не прочитав ее. Когда он приблизился к столице, то слух об этой сцене в Чезене опередил его, и авторы петиции спешили тем более показать ивою преданность папе, так что он принят был с большими ликованиями. Под влиянием этой всеобщей радости заговорили даже как в курии, так и вне ее о некоторых переменах в системе папского правления, особенно о преобразовании различных религиозных орденов. Но дело так и ограничилось одними разговорами и вскоре все опять возвратилось в старые колеи. Мало того, немедленно возник вопрос о восстановлении главной опоры папства – ордена иезуитов. Это была любимая мысль кардинала Павки и он усердно трудился над ее осуществлением. Уже во времена изгнанничества в Фонтенебло он налаживал это дело; но папа тогда колебался. В своей юности Пий, принадлежа к ордену бенедиктинцев, имел учителями лиц, которые были решительными противниками иезуитов; а «известно», говорит Панка, «какое глубокое впечатление производит на нас все, чему мы научились в юности». Кардинал должен был и сам позабыть кое-какие юношеские впечатления; ведь он был хорошо знаком с «Провинциальными письмами» Паскаля и с книгой благородного янсениста Арнольда «О практической нравственности иезуитов». Впрочем, Пий уже раньше сделал несколько шагов по наклонной плоскости, которые, наконец, и должны были привести его к восстановлению сынов Лойолы. Старый дух этого ордена нашел себе очаг в двух новых орденах, учрежденных в предшествовавшем столетии, именно отчасти в конгрегации «святого сердца Иисуса» – произведении аббатов Брольи и Турнели, отчасти среди так называемых «отцов веры», или «бакканаристов»16, основателем которых был портняжный ученик Пакканари. Но самый орден фактически отнюдь не был уничтожен. Фридрих II призвал иезуитов в Силезию, частью в пику Австрии, которая их изгнала, частью потому, что он с помощью их надеялся дешевле устроить народное образование, тем более, что в «век просвещения» он не считал их опасными. Равным образом они также нашли себе убежище и в России при Екатерине II, так как эта императрица хотела воспользоваться ими, как орудием против поляков. Уже в 1782 году они имели там генерал-викария, а в 1801 году сам папа опять восстановил это общество «внутри однако пределов Российской Империи, а не вне ее». Побудительными причинами при этом он отчасти выставлял заботу об образовании духовенства, отчасти тот факт, что жатвы было много, а делателей мало. В 1804 году орден, по просьбе короля Фердинанда, опять восстановлен был в своих правах в Сицилии, и не будь столкновения с Наполеоном, он, быть может, тогда опять был бы восстановлен во всем своем объеме. В орденской обители «У Иисуса» в Риме постоянно жил кружок иезуитов, по большей части возвратившихся миссионеров. Но они спокойно продолжали совершать душепастырство и проповедничество; под их руководством даже находилось несколько семинарий. Все эти римские иезуиты теперь старались побудить папу к официальному признанию ордена. Ходатаем за них выступил кардинал Пакка, и за них же стояла печать того времени. Этот шаг, конечно, не преминул возбудить крайнее неудовольствие в тех, которых в одном письме к Консальви Пий называл «философской и янсенистской кликой»; но именно в неудовольствии этих людей он видел лучшее доказательство того, что это был шаг для папства полезный. И вот 14 августа 1814 года Пий VII в торжественной процессии отправился в церковь «У Иисуса» и совершил мессу у алтаря св. Игнатия. Затем перед многочисленным собранием кардиналов, епископов и иезуитов из Сицилии, собравшихся в соседней оратории, он велел церемониймейстеру прочитать буллу «Sollicitudo omnium» «. В этой булле говорилось, что «Попечение о вверенной папе церкви ставит ему в обязанность всеми доступными ему средствами содействовать удовлетворению нравственных потребностей христианского мира. После того, как теперь общество Иисуса, в силу бреве от 7 мая 1801 года и 13 июля 1804 года, допущено было в России и в королевстве обеих Сицилии, почти единогласное желание всего христианского мира привело к настойчивым и выразительным требованиям – опять вполне восстановить этот орден, особенно после того, как во всех направлениях излилась преизбыточествующая полнота плодов, принесенных этим обществом повсюду, где оно существовало». Папа сделал бы себя повинным-де в тяжком грехе перед Богом, если бы он во время сильных бурь, свирепствовавших вокруг корабля ап. Петра, отверг сильных и испытанных кормчих, которые предлагали самих себя для усмирения бушующих морских волн. Поэтому он решил теперь же привести в исполнение то, что давно было его живейшим желанием с того дня, как он взошел на престол Петра, и теперь повелевает настоящим, неотменяемым постановлением, что прежде изданные для России и обеих Сицилии распоряжения с сего момента расширяются и получают значение не только «для всех частей церковного государства, но и для всех государств и царств. Это постановление, – говорится далее, – должно на все времена оставаться непоколебимым и ненарушимым, всякое противное ему действие, откуда бы оно ни исходило, должно считаться недействительным и ничтожным; и особенно бреве Климента XIV (отменяющее орден) объявляется, в силу настоящего бреве, но имеющим силы, применения и действия». – Чтобы правильнее осветить это важное мероприятие, нелишне обратить внимание на некоторые выражения вышеупомянутого бреве Климента XIV, откуда будет видно, до какой степени эти два папы в своих официальных торжественных постановлениях противоречат друг другу, не ниспровергая этим римского представления о папской непогрешимости. Климент XIV писал в 1773 году: «После многих необходимых исследований, мы пришли к убеждению, что упомянутое общество (Иисуса) не приносит более богатых плодов и благословений, для которых оно основано, неоднократно подтверждалось и столь богато наделялось привилегиями, так что даже едва ли, или правильнее сказать, совсем невозможно будет сохранять в церкви истинный и прочный мир, пока существует оно (это общество); и посему мы, действуя в уповании на благодатное внушение Духа Божия, и, в силу нашей должности, имея обязанность сохранять, поддерживать и утверждать мир и спокойствие в христианском мире, и со всею возможностью искоренять то, что хотя бы в малейшем может нарушать его, по этим важным основаниям, как еще и по другим – на основании нашего твердого убеждения и в силу нашего апостольского полномочия – закрываем и уничтожаем это общество Иисуса. Отселе это наше бреве отнюдь никогда не может быть ниспровергаемо и оспариваемо, лишаемо силы и значения, а должно оставаться навсегда законным, твердым и действенным». Итак, тот и другой папа оба провозглашают свои постановления неотменяемыми, и однако это нисколько не помешало Пию VII отменить «неотменяемое бреве» Климента XIV и в тоже время объявить «неотменяемым» свое собственное бреве: ясное доказательство, насколько вообще «неотменяемы» папские буллы и бреве!