Александр Лопухин – История христианской церкви в XIX веке. Том 1. Инославный христианский Запад (страница 25)

Но вот прибыли новые известия от префекта Савоны. Папа, сообщал последний, чувствует себя лучше, и более представляется возможности на примирение с ним. Наполеон немедленно решил воспользоваться этим обстоятельством, и опять велел созвать отцов собора. Некоторые епископы, наиболее противившиеся планам императора, были, конечно, уже удалены из Парижа. Остальные епископы получили приказ остаться, и Наполеон уже беззастенчиво действовал на прелатов обещаниями и угрозами, что вообще ему и удавалось, хотя и не всегда. Так, он однажды настойчиво хотел склонить епископа Миоллиса, брата известного уже нам правителя в Риме на свою сторону. «Государь, – отвечал благочестивый епископ, – я не имею обыкновения принимать никакого важного решения, не испросив совета от Св. Духа: поэтому я прошу времени на размышление». Через четыре дня Наполеон, опять встретившись с Миоллисом, спросил его: «Ну, господин епископ, что же вам сказал Св. Дух»? – «Государь, – отвечал епископ, – как раз обратное тому, что сказано было мне вашим величеством14".

5 августа состоялось последнее заседание собора. Архиепископ турский прочел полный отчет о переговорах с папой и буквальное изложение тех пунктов, по которым состоялось соглашение. О рассуждении не могло быть и речи: собор должен был, безусловно, преклониться пред волею императора и ответить на его повеление покорным «да» и «аминь». Мори поспешил заявить, что всякое рассуждение было бы «бесполезно», потому что все согласны. Касательно какого же определения? – «Национальный собор – так было постановлено – имеет, в случаях нужды, право постановлять решения по вопросу о посвящении епископов». А что это за случаи нужды? «Если папа, – пояснялось далее, – воспротивится утвердить декрет, постановленный собором касательно посвящения епископов, то наступает случай нужды». Затем далее постановлялось, что в будущем император будет назначать епископов, а папа давать им каноническое посвящение. В случае если папа не даст такого посвящения в течение шести месяцев, то это может сделать архиепископ или старейший епископ провинции.

Пий, между тем, ничего не знал о парижском соборе. Поэтому он был до крайности удивлен, когда вдруг явилось к нему посольство от собора. Само собою понятно, что Наполеон сам назначил членов этого посольства, и, конечно, только самых преданных друзей императорского престола. Им дан был приказ добиваться полного и безусловного принятия декрета. Чтобы склонить Пия к уступчивости, императорское правительство в то же время отправило некоторых кардиналов в Савону, с наказом постараться рассеять все колебания папы. Несчастный папа, предаваемый и мучимый со всех сторон, уступил и подписал бреве, в котором выразил свое признание декрета. Он пожертвовал исключительным правом папского престола давать каноническое посвящение, что с его стороны было роковым шагом. Правда, уже и раньше до конкордата Франциска I (1515; архиепископы во Франции совершали каноническое поставление: но тогда самое назначение находилось в руках церкви, а не государства, как это было по конкордату с Наполеоном. Как только бреве было изготовлено, оно немедленно отправлено было с весьма любезным письмом к императору. Последний находился тогда в Флиссингене, всецело занятый предстоящей войной с Россией. Хотя папа согласился со всем, однако Наполеон был все еще недоволен. Он даже не хотел отвечать на это письмо, притворяясь, будто даже не получил его, и изыскивал новый повод к раздору со своим узником. Быть может. Наполеон был недоволен тем, что папа не хотел всецело и навсегда отказаться от своего верховного права над вечным городом. Всякая тень противодействия была невыносима для этого своенравного человека. Если бы Наполеон возвратился из Москвы победителем, то папа был бы низведен на степень придворного епископа и император сделался бы в собственном смысле калифом всего западного мира. Позже он и сам выдал эти свои мысли.

Однажды, находясь уже на острове св. Елены, он после обеда, вместе с сотоварищем своего изгнанничества, читал «Заиру» Вольтера и несколько сцен из «Эдипа», после чего зашел разговор о христианстве и церкви. «Что бы было тогда, – говорил он, – если бы я возвратился из Москвы победителем и триумфатором? – Тогда я, наконец, совершил бы полное отделение духовных дел от светских (и это столь невыгодно для его святейшества), так как смешение этих дел вносит в человеческое общество слишком много затруднений, и именно рукою того, кто призван быть источником согласия. Затем я поставил бы папу необычайно высоко: я окружил бы его роскошью и почетом до такой степени, что он не нуждался бы в светской власти. Я сделал бы его кумиром (un idole). Свою резиденцию он имел бы близ меня: Париж сделался бы главным городом христианского мира, и затем я управлял бы, наконец, миром как в политическом, так и в религиозном отношении. Это было бы новое средство крепче сплотить все союзные с империей государства и сохранить мир. Церковные собрания я созывал бы рядом с законодательными; мои соборы были бы представительством всего христианского мира, и папы были бы только их председателями. Я сам открывал бы и закрывал эти соборы, принимал бы и провозглашал их определения, как это делали Константин и Карл Великий. Это верховенство ускользнуло из рук императоров потому, что они совершили ошибку, предоставив папам жить слишком далеко от себя». Далее он говорил, что «он всегда находил желательным, чтобы религиозное руководство находилось в руках государя. Без такого руководства нельзя даже править; без него среди народа во всякий момент может быть нарушено спокойствие, нанесен ущерб его достоинству, его независимости». Такие речи отзываются отчасти французской философией того времени, отчасти крайним абсолютизмом Наполеон в то время находился на вершине своей славы, и при виде множества преклонявшихся пред ним государей у него вскружилась голова. Это был момент, когда он напоминал собою того царя Востока, который в безграничной гордости восклицал: «Это ли не величественный Вавилон, который построил я в дом царства, силою моего могущества, и во славу моего величия». (Дан. 4:27). Наказанием для Навуходоносора было его сумасшествие; но на долю Наполеона выпало самое чувствительное для избалованного победами полководца наказание, именно полное поражение.

Впрочем, в это время душу императора занимал не этот цезаро-папистический план; его всецело занимал поход в Россию. Но даже и на пути в Москву пред его душой опять предносилась мысль – владеть «обоими мечами». Опасаясь, как бы англичане (как носилась молва) не похитили и не освободили папу, Наполеон приказал под строжайшим надзором перевести его в возможной тайне поближе к Парижу – в Фонтенебло. И вот несчастного старика посадили в черную карету и, сняв с него все знаки папского достоинства, повезли в новое место заключения.

Вскоре во Францию пришло известие о несчастном исходе русского похода, и этот исход в церковных кружках истолковывался, как суд Божий. Когда Пий VII произнес над императором отлучение, то Наполеон писал Евгению: «Разве папа не знает, что времена изменились? Неужели он думает, что отлучения могут приводить к тому, что у моих солдат будет вываливаться оружие из рук»? – «Господь Бог, – так пишет кардинал Пакка, – в действительности совершил так». Сам Наполеон впоследствии писал, что «солдаты не в состоянии были держать в руках оружие; оно вываливалось даже из рук храбрейших». Как он, так и многие набожные католики, видели в ужасных поражениях Наполеона на снежных равнинах России исполнение пророческого слова псалма: «Огонь и град, снег и туман, бурный ветер исполняют слово Его» (Пс. 148:8). 18 декабря 1812 года Наполеон в полночь возвратился в Тюльерийский дворец, и как раненый лев метался, не зная, что делать. Он понимал, что при этих печальных обстоятельствах действительное или даже кажущееся примирение с папой было бы для него весьма полезно, как в вицу католиков во Франции, так и в Германии; но теперь было трудно опять сойтись с папой. Он не ответил на собственноручное его письмо, и с того времени неоднократно позволял себе открытые выходки против главы церкви. Тем не менее, воспользовавшись случаем поздравить папу с новым годом, он 29 декабря написал к нему письмо. В нем он выражает свою радость дошедшему до него известию, что состояние здоровья папы теперь лучше, и уверяет его в своей дружбе; не смотря на все, что произошло между ними. «Быть может нам удастся достигнуть столь желанной цели – положить конец всем недоразумениям между государством и церковью. Со своей стороны я совершенно готов; все будет зависеть от вашего святейшества». Любезность достигла своего, и на это письмо последовал ответ с выражением желания начать новые переговоры, для чего из кардиналов была составлена особая комиссия.

Можно бы думать, что теперь Наполеон пойдет на всякие уступки. Но это было не так. Подобно тому, как купец из страха пред мнением света, находясь на краю банкротства, продолжает обнаруживать расточительную роскошь, так и Наполеон в критический момент своего положения еще более повысил свои требования. «Папа должен, как и его преемники, пред возведением на папский престол, клясться, что он ничего не будет делать или признавать такого, что противоречит галликанским положениям, и папе в будущем будет принадлежать право назначать лить одну третью часть членов коллегии кардиналов. Касательно замещения епископий должно остаться в силе последнее соглашение. Папа должен выразить свое недовольство и осуждение образу действий тех кардиналов, которые не присутствовали при венчании императора, после чего император дарует им амнистию. Этой амнистии должны быть лишены только ди-Пиетро и Пакка. Папа отселе должен жить в Париже, получая ежегодно 2.000.000 франков». Такое предложение опять повергло папу в величайшую тревогу и сердечную тоску. Он не мог спать и пришел в такое состояние, что Дювуазен даже сомневался, можно ли продолжать с ним переговоры. Когда Наполеон услышал об этом, то решил лично взяться за дело 18 января он был на охоте в окрестностях Фонтенебло, откуда вдруг в почтовом возке приказал везти себя в замок. Вечером, когда папа сидел к кругу кардиналов и епископов и, «к утомлению слушателей, хотя и к удовольствию рассказчика», в сотый раз передавал рассказы о событиях своей жизни, неожиданно вошел Наполеон. Все присутствующие поспешно отступили, а Наполеон прямо прошел к папе, обнял и поцеловал его. В этот вечер не было никакого разговора о делах, но Наполеон всячески старался показать свою сердечность и дружелюбие. Папа был весьма обрадован этим посещением, и с чисто детским восторгом рассказывал потом своим служителям, как император обнимал и целовал его.