Александр Ломтев – Ёжики не кричат (страница 1)
Александр Ломтев
Ёжики не кричат
I.
Это мы, Господи!
Прощание славянки
Хорошо, что первый этаж и лестница не крутая, хорошо, что соседи попались отзывчивые – помогают выкатить коляску из подъезда. Хорошо, что улица не слишком крутая. В общем, ему во многом повезло. Вот что было бы, отнимись у него ноги там, дома, в России? Разве была бы у него такая удобная и современная коляска? И пусть крохотная, но вполне современная квартирка? Да ни в жисть! А тут пожалуйста – и пособие неплохое. Он усмехнулся: маленькое, но неплохое…
Рано утром, по холодку, хотя какой это холодок, когда и днём, и ночью под тридцать, он выкатывался за дверь своей квартирки с аккордеоном на коленях, кое-как спускался из подъезда и катил к знакомому перекрёстку.
Торговцы сувенирной мелочёвкой не торопясь открывают свои лавчонки, выдвигают маркизы, открывают зонты над кофейными столиками. Вот-вот хлынет поток туристов и в еврейско-арабский гомон вплетутся иные языки – вездесущий английский, диковинный китайский, жёсткий немецкий, русский…
Он снова усмехнулся, поймав себя на мысли, что подумал о России, как о доме: там, дома…
За те несколько лет, что он тут живёт, ему уже даже не нужно слышать речи, чтобы понять, из какой страны приехала та или другая группка туристов. Сколько тысяч людей прошло мимо него, чтобы воочию увидеть дом, где родился Иисус. Туда идут торопливо, возбуждённо, подумал он, разворачивая коляску на обычном месте, а обратно – притихшие. Кроме китайцев – эти всегда гомонят. И японцев – эти всегда тихие.
Он открывал оранжевый с зелёными пальмами зонтик, прикреплённый к спинке кресла, стелил на колени лоскут шёлка, чтобы не протирались брюки, расстёгивал меха инструмента и пробегался быстрыми, до сих пор чуткими и гибкими пальцами по клавишам.
Он знал, чем взять эти толпы проходящих мимо людей со всех концов света. Для немцев играл одно, для китайцев другое, для греков третье. Люди вдали от дома скучают по родине, даже если покинули её ненадолго. Ему ли не знать…
Поэтому для русских – всегда «Прощание славянки». Кто-нибудь, как правило, молодые женщины, обязательно подойдёт и бросит в коробку несколько шекелей. Бывает и доллары бросают. И рубли…
Свои первые рубли он заработал, играя на потрёпанном баяне на чьей-то свадьбе. Баян купила ему мать для музыкальной школы в Арзамасе. Она очень хотела, чтобы мальчик стал музыкантом, а поскольку пианино поставить было некуда, а против скрипки воспротивился отец, остановились на баяне. В Арзамасе… В таком невообразимо далёком теперь Арзамасе, что с трудом верится в то, что он существует где-то в реальности. Существует, конечно…
Сколько же раз за жизнь он сыграл «Славянку»? Вечерами разучивал он её, сидя на бабушкином сундуке под лестницей в деревянном двухэтажном доме на четыре семьи, пока соседи не начинали укладываться спать.
Толпа шелестела, журчала, шаркала, перекликалась, протекая мимо; он играл, играл, играл, а мысли его жили сами по себе. Вот – Арзамас, думал он, а вот теперь – Израиль. А что между? Что-то необязательное? Было или не было – не всё ли равно, если эта музыка привела его сюда, на раскалённую улицу, в мешанину языков и наречий, под сень этого холма с белыми домами под терракотовыми крышами, на вершине которого уткнулись в синее небо острые тёмно-зелёные кипарисы.
В самую жару знакомая из ближайшего кафе приносила ему крепкий кофе и большой стакан ледяной воды. Обедал он вечером, дома.
Мелодии лились вдоль раскалённой улицы, монетки звякали, падая в коробку, он склонял благодарно седую голову, а пальцы сами собой летали по клавишам аккордеона. Говорят, что развалины дома, к которым текут эти нескончаемые толпы, вовсе и не настоящий дом Иисуса. Ну и что? А что в этом мире настоящее? Разве в камнях дело? А в чём? То-то и оно! Если бы знать!
Ближе к вечеру поток туристов иссякал, он застёгивал меха, убирал аккордеон и шёлковый лоскут в футляр, складывал зонтик и катился на своей коляске вниз по улице. По пути останавливался у кафе и протягивал хозяйке деньги за кофе, но та всегда отказывалась.
Дома он неторопливо обедал, потом читал газету, потом смотрел телевизор и под его привычное журчанье засыпал.
Иногда ему снилась Россия. В этих снах он чаще всего сидел в полумраке прихожей на бабушкином сундуке, играл «Славянку» и смотрел, как за вечерним окном густо и тихо падает снег…
Куба любовь моя…
Старая фотография. Крым. Евпатория. Детский санаторий. Так бывает: вдруг невесть откуда выскользнет старая, казалось бы, уже безвозвратно потерянная фотография, и запнешься, остановишься, впадешь в легкий ступор. Забудешь на время, что искал и для чего полез в эти коробки… Это я?! Это я. А это Наташка, а это Колька и Витька, а имена остальных детей память уже потеряла…
Первый раз так далеко от дома, первый раз Москва и метро с лестницей-чудесницей, уносящей куда-то в подземные чертоги и на которую поначалу боязно было ступить, и двое суток в поезде под нескончаемый и убаюкивающий стук колёс, и песня из сиплых вагонных динамиков: «У моря, у синего моря…» Да, и море – в первый раз. Правда, синее море оказалось вовсе не синим. Скорее – зеленым. И пахло не солью. И не йодом, как читывал в книжках. А чем-то, для чего не придумано еще точного названия; какой-то романтической тухлецой, но и без названия этот запах будоражил и навевал сладкую тоску о несбыточном. Примерно такую же, какую приносит терпкий, горьковатый запах мелкого коричневого шлака, рассыпанного между железнодорожными шпалами – так пахнет расставание, надежда на дальнее путешествие со счастливым возвращением, надежда на будущее счастье, которое наступит после того, как отстучат по стыкам рельсов вагонные колеса и поезд привезет тебя туда, куда ты по-настоящему всю жизнь стремишься… И прибой шумел, и чайки кричали, и ракушки светлой полосой белели после шторма, и белый пароход дымил трубой почти на самом горизонте… И все впервые. И первая любовь…
Наташка, полтавская украиночка: щечки пухленькие, с ямочками, губки – вишенки, глаза – черешни, темные, влажные и зазывные… Смешливая. Со сверстником – Колькой из Днепропетровска мы отчаянно подрались из-за неё в первый же санаторный день. Подрались и подружились. На снимке она стоит меж нами, но руку положила на Колькино плечо. Вид у меня безмятежный, почти веселый, но как же мне было обидно…
Однажды ясным мартовским днём, мы остались после уроков на уборку класса и не прошло и пяти минут, как заспорили. И свела же судьба сразу троих таких несносных спорщиков. Есть ли фонарики, которые «добирают до Москвы», правда ли, что у футболиста Стрельцова железная нога и однажды он ударом мяча убил вратаря, кто сильнее тигр или лев, водятся ли на Кубе крокодилы? Должны водиться – это же тропики. Не может там быть крокодилов – это же остров. Водятся, я читал! Правда! Нет, не правда! Ты не знаешь. Это ты не знаешь! В азарте спорта мы распалились не на шутку и, если бы не Наташка, «дискуссия» могла бы закончиться дракой. Но смешливая девчонка в самый разгар спора вдруг сказала:
– А вы подеритесь, подеритесь, дурачки! – и засмеялась так, что спор показался глупым и не нужным. – Вот возьмите и проверьте, есть или нет…
Мы молча взялись за швабры, а Витька принялся задумчиво вытирать классную доску.
Витька – пацан из глухого посёлка, затерянного где-то в зауральской тайге, был отличником и очень обижался, когда кто-то в запале мог обозвать его дерёвней. Однажды Наташка назидательно сказала ему:
– Что ты обижаешься на дурачков! Сам подумай, вот Ломоносов – простой деревенский мужик, а смотри какую таблицу Менделеева придумал!
Учитель, случайно услышавший Наташкину сентенцию, долго хохотал и пересказывал потом другим коллегам. На несколько дней Наташка стала очень популярной в санатории.
А в тот раз Витька, бросив тряпку, подошёл к большому глобусу, что стоял в углу класса и задумчиво сказал:
– Между прочим, отсюда, из Евпатории, можно доплыть прямо до Кубы.
– Не ври, – тут же заспорил Колька, – чего ты выдумываешь?
– Сами смотрите, – мы подошли и Витка ведя по круглому боку глобуса учительской указкой, показал. – Вот Крым, где-то тут Евпатория, плывём по Чёрному морю, через пролив Босфор оказываемся в Мраморном море, из него по проливу Дарданеллы выходим в Средиземное море, дальше – Гибралтарский пролив и вот тебе Атлантический океан, а вот Куба.
– Действительно, – почесал затылок Колька…
Кому пришла в голову идея соорудить плот и отправиться на нём на Кубу, теперь уже и не вспомнить. Да это и не важно. Бежать на Остров Свободы собирались втроём, не брать же с собой девчонку! Но хитрая Наташка как-то узнала о наших планах и заявила:
– Или уходим вчетвером, или я всё расскажу…
Пришлось включить в команду и её.
На постройку плота мы потратили две недели. Впрочем, торопиться нам было некуда – в санатории нам предстояло провести три месяца. Три месяца учёбы и лечения.
Основой нашего «судна» стала половина больших деревянных ворот, которую мы разыскали за забором санатория. Перетащив воротину поближе к берегу, мы спрятали её в тростниках мелкой заводи и принялись искать всё, что могло плавать: старую канистру, выброшенный прибоем буй, доски, какие-то куски нетолстых брёвен; всё это обвязывали верёвками и найденной под соседним причалом алюминиевой проволокой. На парус нашёлся приличный лоскут брезента, «стыренный» из санаторного хозблока, а на мачту сгодился кусок старого сломанного флагштока, валявшегося за ненадобностью там же.