Александр Ломтев – Ёжики не кричат (страница 4)

Ну рыба – это еда. А вот полакомиться Олисаве доводилось нечасто. Из всего, что удалось ей за свою небогатую жизнь попробовать по случаю, больше всего по душе пришлись колбаса и печенье. Колбаса ей нравилась любая – хоть варёная, хоть копчёная. А так – рыба да рыба… Да и понятно – Соловки.

Летом на Большом Соловецком вообще хорошо. Если не дует холодный северо-восточный баргузник, метущий по улицам посёлка мелкую серую пыль и срывающий пену с гребешков свинцовых волн, на остров словно невидимая тёплая шапка надета. Море под солнышком серебром отливает, белухи у самого берега играют-кувыркаются, кругом зелень; незабудка цветёт, рядом дикая герань голубеет, там колокольчик, тут гвоздика. Багульник звёздчато белеет, кукушник красуется – чем тебе не орхидея. И не скажешь, что меньше двухсот километров до самого Северного полюса. Благодать… Правда, с приходом лета жизнь здесь становится слишком уж суетливой, все будто торопятся урвать каждый тёплый денёк, запастись рыбой, дровами, травами, солнцем… Слишком на Соловках людно становится, чего Олисава очень не любит.

Местный народ, конечно, попроще и поспокойнее. Вот туристы – это да, напасть. Шумные, говорливые, всегда толпами – беспокойное племя. Олисава старалась избегать мест, где они чаще всего появлялись. Да вот появлялись-то они как раз там, куда Олисаву больше всего и тянуло.

Да нет, конечно, и среди местных встречаются шебутные балаболы, а среди туристов наоборот – вполне приличные люди, кто и улыбнётся, а кто и угостит даже. Это уж или есть в человеке, или нет. Где бы он ни жил – на Мальдивах или на Соловках. Правда, Олисава вряд ли даже подозревала о существовании Мальдив, но в людях-то она разбиралась хорошо. Случалось, что и обижали её ни за что ни про что… Сама она, конечно, тоже не без недостатков. Вот, например, очень не любит кошек. Особенно раздражает её толстый рыжий кот, что целыми днями лежит, развалясь у суровой старухи на коленях. Старуха с самого утра пристраивается на древнюю скамеечку у магазина и сидит, сумрачно глядя на прохожих, поджимает сухие губы, особенно если видит туристов в шортах. И кот, завидев Олисаву, тоже смотрит неодобрительно зелёными злыми глазами. В общем, честно говоря, недолюбливала она примерно одинаково и местных, и пришлых, а вот Николай ей отчего-то сразу понравился…

***

Ещё собираясь в дорогу, Николай понимал, что жизнь на Соловках не готовит ему медовых пряников. Но, размышлял он, это, пожалуй, и к лучшему. И раз уж здесь не сложилось и болит, то, может быть, нескладный быт на далёком северном острове уймёт эту тягучую тоску по несбывшемуся. Он даже сменил номер сотового и никому не сказал, куда уезжает. Да и кому говорить. Друзей настоящих не завёл, хорошие школьные приятели давно разлетелись в разные концы света, обзавелись семьями. На заводе, правда, уговаривали остаться, отпуск давали большой и даже оплачиваемый, но уж раз решил, так решил, мужик сказал – мужик сделал…

Правда, быт на Большом Соловецком оказался не таким уж и суровым. Если не брать во внимание местоположение, всё как везде. Даже интернет есть. Ну, климат – да. Климат, конечно, не московский. Однако жить можно. Вот только что тут делать? Ехал Николай на остров в надежде завести здесь пасеку, но оказалось, что это невозможно. Пробовали, и не раз до него: и монахи в царские времена, и позже – не получилось: пчёл просто сдувает в море здешними ветрами. Да, не сразу, не сразу, но всё же нашёл он себе дело по душе. На лето по душе, а зимой ворочал уголь в котельной. Но как только сходил снег и вместе с первыми цветами появлялись на Большом Соловецком первые туристы, становился он капитаном моторной лодки. Лёгкая, узкая, стремительных обводов лодчонка сначала с бензиновым двигателем, а потом – и сюда инновации доходят – с электромотором. Удобная вещь – электромотор, ни шума, ни запаха бензинового, с экологической точки зрения, опять же, хорошо. Не забывай только аккумуляторы вовремя заряжать.

Туристов Николай катал в основном по каналам, в море, как человек не местный и особенностей тутошних не освоивший, старался не выходить. Казалось бы, из лета в лето одни и те же маршруты, одни и те же байки и шутки, веселящие городских романтиков; должно бы приестся. Но нет – каждый раз и озёра, и каналы словно другой стороной оборачивались к нему; в солнечный день одно настроение, в пасмурный другое, в ветреную, штормовую погоду знакомое озеро как чужое плевалось пеной и грозно гудело, и дальний конец его полыхал пожарным закатом. Через каналы прямо над головой перемахивали с ели на ель шустрые белки, ондатры подныривали под лодку, прикормленные туристами утки клянчили подачку.

Олисаву он увидел одним тихим задумчивым вечером, когда отвёз очередную парочку туристов к базе и отдыхал прямо в лодке, любуясь запутавшимся в ветвях корявой, закрученной безжалостными северными ветрами берёзы красным, словно пасхальное яйцо, солнцем. Он, правда, не сразу заметил её, тихо сидящую на серых досках на краю причала, а когда заметил, понял, что хочется ему поговорить. Видимо, даже самому замкнутому и обиженному на судьбу человеку нужно иногда хоть кому-то излить душу. Не зря же в какой-нибудь засраной душной плацкарте под стук колёс и звон чайной ложечки в стакане с подстаканником можно совершенно незнакомому попутчику рассказать о себе такое, что не расскажешь и самому близкому человеку. Олисава слушала внимательно, изредка наклоняя голову и кивая. Не перебивала, не спорила. Просто слушала, и это так понравилось Николаю, что следующим вечером он ждал её там же, у причала базы. Но она не появилась.

Встретил он её только дня через три на озере Средний Перт, когда, причалив к берегу, отправил туристов полакомиться водяникой – шикшей по-местному. В тот раз поговорить, конечно, не удалось – какие могут быть душевные разговоры при такой суете. Однако с каждым днём встречи становились всё чаще. И хоть говорил только сам Николай, как-то они сдружились…

Потом он спрашивал себя порой: почему обратил внимание на неё, заговорил с ней? Даже и не скажешь, ведь даже со сменщиком своим котельным Николай почти не общался – привет да пока… Может быть, привлёк необычный цвет глаз, может, просто место, в котором встретились, торкнуло – тихая гладь канала, с кудрявыми облаками в небе и в воде, может, просто настроение было соответствующее… Да и она непонятно отчего стала слушать его и даже в лодку присела так безбоязненно и доверчиво. Позже Николай порой задумывался: а вот откуда он узнал, что она – Олисава? Совершенно непонятно; она-то ему сказать не могла. Олисава. Он знал, конечно, что вообще-то это древнерусское, поморское Елизавета. Ну, Олисава, так Олисава…

***

Лето незаметно перетекало в зиму, долгая зима нехотя истаивала, уступая место новому лету. Однажды, направляя лодку по узкому зеркалу канала, Николай вдруг с удивлением понял, что горечь и печаль ушли из его сердца. Он мог совершенно спокойно вспоминать прошлое – и людную бестолковую Москву, и шумный завод, и даже её… Соловки зализали его душевные раны, успокоили, настроили на неспешный поморский лад. Может быть, и встреча с Олисавой, и неспешные откровенные беседы с ней внесли свою лепту…

Вот только каждый раз поздней осенью Олисава с острова пропадала, и Николай, конечно, думал, куда она исчезает, где проводит суровую северную зиму. Однажды он набрал в поисковике это имя и Яндекс с готовностью поведал, что обладательнице его характерны отзывчивость, скромность и трудолюбие. А ещё аккуратность. Он и сам был аккуратистом. Аккуратно ходил на службы в монастырские храмы, помогал в трапезной, тщательно, как за ребёнком, ухаживал за своей лодчонкой, даже котельную ухитрялся содержать в таком состоянии, что местные только дивились – ну чисто аптека…

Островитяне, прознав о дружбе Николая с Олисавой, по-доброму посмеивались. Весной кто-нибудь обязательно спросит:

– Ну, что – вернулась?

– Вернулась, – отвечал капитан моторки, – куда она денется…

***

…Не зря, не зря затерянные в холодном море Соловки привлекли когда-то монашескую братию. Уединённость, оторванность от суетной бестолковщины человеческих вожделений, глубокая тишина зимы и короткая, а оттого и дорогая лепота лета, неспешное течение жизни, исполненной простыми делами и чаяньями… Николай чувствовал, что всё сложилось именно так, как должно было сложиться. Он без страха и печали мог представить себя состарившимся здесь, на острове, превратившимся в такого согбенного деда Мазая, везущего в электрической лодочке вместо зайцев разомлевших от северных красот туристов. Лишь одно беспокойным червячком шевелилось иногда под ложечкой – он понимал, что однажды отчалит, как всегда, от деревянных мостков, но ни на озере, ни на каналах уже не встретит Олисаву. Всё кончается. Всё проходит. Ничто, как говорится, не вечно под луной. Она исчезнет из его жизни, и это печально. Но он будет вспоминать её, придумает о ней какую-нибудь весёлую байку и будет рассказывать туристам. Туристы будут смеяться, а у него на душе будет плавиться светлая печаль. Что поделаешь, такова жизнь. Это человек может прожить на свете и все сто лет, а век соловецкой чайки всего-ничего – лет пятнадцать…