Александр Ломтев – Однажды я не умер (страница 3)

– А, природу любишь, – улыбнулась Вера, – Сетона-Томпсона читал?

– Читал.

– А Джеральда Даррелла?

– Конечно.

– А Фарли Моуэта?

– Не-ет. А кто это?

– Канадский писатель. Жил среди волков и написал про них книгу. «Не кричи: „Волки!“».

Книжки этой в школьной библиотеке не оказалось, и Вера принесла ему её из дому. Не сказать, что они очень уж подружились, но приятельские отношения у них завязались. Вера «подкармливала» Лёпу интересными книжками из домашней библиотеки, а чем он был ей интересен, он и сам не понимал. Мама у Веры – директор школы. Не той, в которой они учились. А отец – большой начальник в Управлении, в Красном доме, как его все называли в городе. Вера не чванилась, познакомилась даже с Лёпиной компанией, несколько раз приходила посмотреть их тренировки в секции карате. Вообще-то посторонних на тренировки не пускали, но отец сэнсэя тоже был из Красного дома, так что…

Всё в квартире Веры было просто, но как-то… солидно, что ли. Всё к месту, всё удобно.

Правда, вот семь слоников на пианино казались Лёпе не к месту. Не интеллигентские слоники.

– Слоники – это же мещанство, – так он и сказал однажды.

Вера в ответ усмехнулась:

– Мещанство не в слониках и вообще не в вещах, а в самом человеке, в его отношении к вещам. Этим слоникам знаешь сколько лет! Они маме от бабушки достались. Дореволюционные слоники.

Сняв в прихожей ботинки и отказавшись от тапочек, прошёл в комнату, подмигнув по пути желтоватым от времени слоникам, и взял утюг. Ну конечно, матерчатая оплётка провода перетёрлась и измахрилась, а резиновая растрескалась. Медные жилки выглядывали из оплётки, одна из них почернела. Ну да – «коза», короткое замыкание. Лёпа пошёл к счётчику, вывернул пробки.

– Новые есть? – спросил он у наблюдавшей за ним Веры.

Вера порылась в тумбочке, в ящиках комода:

– Кажется, нет.

– Ну, поставлю пока «жучок», – Лёпа покопался в портфеле, отыскивая подходящую проволочку. – Но нужно купить пробки и заменить.

Потом он занялся утюгом. Зачистил обгоревшие концы, плотно прикрутил их к клеммам и тщательно замотал синей изолентой. Потом подтянул оплётку и закрепил её чёрной – в цвет шнура – изолентой.

– Как новенький! – сказал он Вере и воткнул (Вера зажмурилась) вилку в розетку. – Готово, работает…

Вера хотела накормить его обедом, но Лёпа отказался. Сказал, что торопится, на самом же деле постеснялся. Один раз он обедал здесь и до сих пор помнил чувство собственной неполноценности. Всё было не так, как дома. Первое наливали не из кастрюли, а из специальной супницы, рядом с приборами лежала салфетка, с которой он не знал что делать. Тарелку, доедая суп, наклоняли не к себе, а от себя, и чего уж говорить про нож и вилку… В общем, это был не обед, а мучение.

Вот странно, все говорят про равноправие, про то, что при социализме все равны. Но какое же равенство, если даже обедают все по-разному. Не говоря уж о том, что у Вериного отца бежевая «Волга», а у Лёпиного отца – мотоцикл Иж с коляской. Или вот Ленкиной матери можно читать Солженицына, а ему, Лёпе, нельзя. Конечно, Лёпе живётся значительно лучше, чем какому-нибудь негру его возраста где-то в Оклахоме, тут спору нет, но всё же…

В обеденный перерыв за Лёпой заехал на рафике Лёня-Челюсть. В салон уже набилась вся компания, включая Колёсика и Наташку. Лёпе сунули в руки бутылку молока и полбатона с куском колбасы:

– Ешь по дороге, купаться поедем на Варламовку, – свою порцию «обеда» Колёсик уже доедал.

Рафик весело бежал по шоссе, промелькнули окраинные девятиэтажки, потянулся густой хвойный лес с узкими прямыми просеками, ведущими к закрытым площадкам. Дорога вела на выезд из города в сторону Мордовии, к КПП, а на полпути как раз и расположилось небольшое лесное озерцо. Вообще-то это было не озеро, а пруд. Его давным-давно соорудили монахи. Отец, помнится, рассказывал, что здесь, на берегу Варламовки, жил знаменитый монах – то ли Назарий, то ли Герман, который потом уехал и стал православным проповедником на Аляске. Откуда это стало известно отцу, Лёпа спросить как-то не догадался. А вот клады, спрятанные монахами в монастыре, они в детстве искали, облазили все закоулки, галереи и «ходы», которые только смогли обнаружить. В одном из таких «ходов» – видимо, в печном дымоходе – Лёпа однажды застрял, напугавшись до полусмерти и напугав тогдашних своих дружков – Игоря и Васю. Странно, думалось Лёпе, вот были друзья не разлей вода, а потом вдруг незаметно раздружились. И не ссорились, не ругались, просто перестали встречаться непонятно по какой причине.

– А говорят, там, в Варламовке, вода с радиацией, – сказал осторожный Саня. – Там же грязная площадка… Вроде бы даже рыбу двухголовую вылавливали…

– Ну и что? – засмеялась Наташка. – Тебе, например, вторая голова не помешала бы.

– Тебе самой и три мало было бы, – огрызнулся Саня.

– Враньё всё это, – подал из-за руля голос Лёня-Челюсть, – у меня там батя всю жизнь работает, у них специальные очистные есть, и всё уходит в другую сторону, в заповедник.

Лёпа вспомнил деревенские разговоры о городе. Мол, всё там – и заводы, и лаборатории, и даже аэродром – под землёй, везде радиация, поэтому и зарплаты немыслимые.

Никаких подземных аэродромов и заводов здесь, конечно, не было, а вот зарплаты хоть и не немыслимые, но хорошие, да ещё к ним двадцать процентов «зональных» приплачивают. Как бы за неудобство проживания за колючкой.

В прозрачной, с приятной зеленцой воде было хорошо остывать от августовского зноя. Лёпа отплыл чуть в сторону, набрал полную грудь воздуха и, нырнув, ухватился за донную корягу. Он принялся считать – один, два, три… Воздух рвался из лёгких, сердце начинало стучать в висках. На пятидесяти Лёпа вынырнул, недовольно отфыркиваясь. Меньше минуты – мало. Он снова глубоко вдохнул и, нырнув, с открытыми глазами поплыл к купающимся. Ближе к пляжу вода слегка помутнела, но он увидел среди множества белых двигающихся ног стройные ноги Наташки. Он хотел было ущипнуть её за круглую ягодицу, но, вспомнив про Ленку, передумал и вынырнул прямо перед ней, слегка испугав.

– Фу ты, водяной! – брызнула в него Наташка. – Опять ныряешь!

Лёпа вышел на берег, нужно было обсохнуть до отъезда. Он отошёл за ежевичник, тянущийся вдоль берега, и, сняв трусы, хорошенько отжал их.

Задрав голову и зажмурив глаза, постоял под пробивающимися через сосновые кружева солнечными лучами, и ему вдруг представилось, как по тропке бредёт в чёрной рясе согбенный старый монах. Вот сосны те же, озеро то же, песок, а где он – монах, уехавший на Аляску, вспоминал он потом эти сосны и это озерцо?

Лёпе нравилось здесь, нравился этот лесной, настоянный на сосновой смоле, горячем песке и зацветающей воде дух. Хорошо, нанырявшись вдосталь, броситься грудью на горячий песок, закрыть глаза и слушать крики купающихся, плеск воды, плотный гул леса; или, повернувшись на спину, смотреть и смотреть, как в сатиновом, отцветающем к осени небе плывут ватные белоснежные облака. Куда плывут, откуда… Нет для них ни КПП, ни колючей проволоки, не страшны им остроухие восточноевропейские овчарки…

На обратном пути Саня с Юрцом заспорили про Жана Татляна. Юрец утверждал, что Татлян француз, имя-то французское, а Саня говорил, что еврей. Никто, конечно, толком не знал, и спор был глупый, но весь рафик включился в свару, пока Наташка не сказала:

– Чего вы спорите, дурачки, – армянин он. А родился в Греции.

– Как это, армянин – и в Греции, и откуда ты знаешь?! – вскинулся Юрец.

– От верблюда! У мамки журнал был, где про него было написано всё. И пластинок куча. Это сейчас он запрещённый, а тогда, десять лет назад, знаменитый был на весь СССР, пока во Францию не уехал.

– А чего он уехал?

– Не знаю, говорят, зажимать стали…

Тут опять заспорили. Правильно зажимают или неправильно. Колёсик был категоричен:

– Этих диссидентов нужно всех за шиворот и – на фиг из страны! Не нравится – другим не мешай.

Эх, Малыша здесь нет, улыбнулся про себя Лёпа, вот бы сцепились! Малыш говорил: я за советскую власть, но без легавых и начальников, и чтоб за границу ездить можно было всем, а не только избранным. Но бывший Лёпин одноклассник Миха Малышенко в эту компанию почему-то не вписывался.

Когда уже подъезжали, не споривший Лёня-Челюсть очень кратко подвёл дискуссии итог, сказав:

– Предатели. Денег больше хотят, и всё. Вон Высоцкого тоже зажимали, а он не уехал, несмотря на Марину Влади.

В цехе Лёпу уже ждал Агапит с очередной поделкой. Заявок не было, и Лёпа принялся помогать приятелю.

– Лёп, а давай за Чёрным человеком охотиться, – предложил заглядывающий через плечо Агапит. – У меня бинокль есть, устроим засаду. Он ведь в основном в нашем районе появляется, вчера опять кого-то до полусмерти напугал. Можно, например, на крыше тира засесть.

– Ты как маленький, может, ещё за привидениями поохотимся?

– Вот ты не веришь, а привидения существуют, – обиделся Агапит, – просто учёные пока зафиксировать не могут. И объяснить. Ну не хочешь – и не надо, я Миху-Малыша позову, он пойдёт.

«Кстати, о Малыше, – подумал Лёпа, – не забыть после работы забежать к нему за нунчаками».

Малыш выточил нунчаки из бука, отполировал, и зализанную шестигранную поверхность боевых палок приятно было ощущать ладонями. Скреплены они были сыромятным ремешком.