Александр Ломтев – Однажды я не умер (страница 1)
Александр Ломтев
Однажды я не умер
ЛЁПА,
или
Семь дней в восьмидесятом
Повесть
Трёхлетний карапуз семенил от лужи к луже, старательно шлёпал зелёными сапожками по воде и кричал, радуясь сверкающим на солнце брызгам:
– Лёп, лёп, лёп!
– Ах ты, «лёпа», опять весь вымок с головы до ног, – весёлая мама подхватила его под мышки, подняла, поставила на асфальт, – айда штаны менять, «лёпа» эдакий…
Город лежал в междуречье, на границе мордовских и муромских лесов, словно в зелёной колыбели. Он утопал в липовых скверах, тополиных аллеях, сиреневых зарослях, слушал ночами гул корабельных сосен. Канюки и коршуны безбоязненно селились в пригородных лесах, совы ночами ухали за окнами в парках и скверах, лисы на рассвете приходили поживиться к мусорным контейнерам, а вёснами лосихи приводили лосят прямо в городские дворы. Всё как в любом другом среднестатистическом среднерусском городке – колоколенка в центре наполовину уцелевшего монастырского подворья, Дом культуры и дом-со-шпилем сталинского ампира, Вечный огонь, стадион, пара кинотеатров, автоматы с газированной водой, сквер с фонтаном, в центре которого зимой и летом стояли легко одетые представители трёх человеческих рас, держа на вытянутых мускулистых руках железный земной шар; кварталы сталинок, окружённые хрущёвками, рафинадный строй девятиэтажек, россыпь финских домиков и деревенский самострой частных домишек вдоль по окраине.
Но стоит уйти за город и пересечь лесные дебри, везде, куда ни направишься, вскоре набредёшь на два ряда заграждений из колючей проволоки и контрольно-следовую полосу между ними. А если немного подождёшь, то обязательно увидишь, как вдоль полосы пройдут автоматчики, у одного из которых на поводке непременная крупная чепрачная или серая восточноевропейская овчарка. Ждать, однако, не стоит: заметят – заметут…
Понедельник
В одно прекрасное свежее августовское утро ты просыпаешься и, вместо того чтобы радоваться жизни, вдруг с непонятной тревогой осознаёшь – тебе уже за двадцать! Позади школа и пять лет, неизвестно куда подевавшихся, а что впереди – непонятно. То есть в том-то и дело, что как раз понятно – всё то же.
В понедельник Лёпа поднялся с тяжёлой головой и с мыслями о том, что всё это будет тянуться до самой смерти. Яичница с колбасой на завтрак, завод, цех, рассольник в столовой, домино и глупые матерные анекдоты в перекуры. Ну, кино, ну, танцы, девчонки разболтанные, сразу понятно, какие из них жёны получатся… Даже и думать не хочется. Ну, в санаторий в Судак на двадцать один день; в сентябре в деревню – деду картошку помочь убрать. И так до смерти? Грустно, товарищи, грустно, как сказал, кажется, А. П. Чехов. А даже если и не Чехов – какая разница, всё равно грустно. И даже печально.
Бросив ключ под коврик у двери, Лёпа вышел из подъезда и побрёл по не горячему ещё тротуару нога за ногу. Однако на полпути вдруг вспомнил про Ленку и сразу повеселел. После тренировки ему идти к ней домой. С ночёвкой. Первый раз.
С Ленкой их столкнуло совсем недавно на дурацком турслёте, в котором добровольно-принудительно пришлось поучаствовать от предприятия. То есть Лёпе принудительно. Ей-то эта комариная романтика как раз нравится.
Вечером, после соревнований, он тренькал на гитаре у костра и что-то там мурлыкал; а гитара на таких, как эта зеленоглазая, Лёпа заметил, действует, словно валерьянка на кошек. Вот и она подсела поближе, уставилась, улыбалась чему-то; пламя костра отражалось в её влажных малахитовых глазах.
Тут кто-то попросил Лёпу рассказать, как он Высоцкого хоронить ездил. А чего рассказывать, сел на поезд да и поехал. Пугали, что из-за олимпиады в Москву не пустят, но он не заметил, чтобы кого-то ловили и обратно отправляли. Нормально вышел с Казанского и добрался до места… Но вблизи Высоцкого, честно говоря, так и не увидел. Такая толпа собралась – не пробиться!
Всё почему-то как в тумане было. Жара стояла страшная, река из живых людей текла по тротуару, а милиция смотрела, чтоб на проезжую часть не сходили. И голос его из каждого открытого окна. Лёпа как во сне был… Не помнил даже, как обратно до вокзала добрался, как в вагон садился.
С Ленкой они после того турслёта стали встречаться каждый день. То на танцах в парке отдыха или в ДК, то в гостях у кого-нибудь, то на речке, на пляже, то бродили просто так по городу.
Она после школы устроилась на работу в парикмахерской, ученицей мастера, но летом поступила в здешний институт. В филиал МИФИ. Лёпа как-то спросил её, отчего не в столицу. Она в ответ пожала плечами:
– Да мне без разницы, а мать считает, что наш городок всё равно что район Москвы. Даже лучше – здесь спокойнее.
Тут она права – с городом им, конечно, повезло. Могли бы родиться где-нибудь в Урюпинске, или в Удоеве, или вообще в каком-нибудь Череззаборногузадерищенске на краю болота… Вот уж вообще тоска. А тут всё-таки город науки. Да ещё секретный. Да ещё с московским снабжением. Говорят, раньше даже прописка московская была. Но сейчас уже нет. Зато почти никакого дефицита. Разве что кофе… Почти коммунизм в отдельно взятом городке. Другое дело, что ни друзей, ни родственников не пригласишь. Отец рассказывал Лёпе, что первые годы даже в отпуск за зону не выпускали. Если только на похороны или в санаторий. В общем, закрытый город – он и есть закрытый город.
И вот вчера они допоздна гуляли по парку, а когда добрели до подъезда, выяснилось, что мамаша её уезжает в командировку, и, кося зеленоватым глазом, Ленка, как бы мимоходом, предложила:
– Завтра после работы приходи ко мне. На ночь. Только учти, я лошадка необъезженная.
– Да я, – не подумав, ляпнул Лёпа, – вроде не ковбой…
– Ишь ты, за словом в карман не лезешь! Придёшь?
– Приду, конечно, только после тренировки. Пропустить нельзя, сама знаешь.
В общем, в цех под мысли о вечере Лёпа прискакал даже раньше, чем обычно.
Да, начинался этот понедельник не очень чтобы, но потом как-то разгулялось. До обеда Лёпа слонялся по цеху – заявок не было, и он то в курилку забредёт, то во двор выйдет посидеть на скамеечке с мужиками, то на склад сходит. Тут главное мастеру на глаза не попадаться – этот работу всегда найдёт. Заставит кабель мотать на барабан, или грузить чего-нибудь пошлёт, или ещё что. Ближе к обеду прибежал из оформительского Агапит, попросил кусок цветного оргстекла согнуть. То есть настоящее-то имя его Олег, но все Агапитом зовут – больно уж он похож на героя «Отроков во Вселенной». Агапит из оргстекла чего только не выделывает – и плафоны для настольных ламп, и замысловатые накладки для электрогитар, и приборы настольные. Как он их только из цеха выносит? А гнуть оргстекло сам не умеет. Ну, Лёпа это в два счёта… Пока возились, и обед подошёл.
В столовую отправились вдвоём.
– В столовке девчонка новенькая, посудомойка, – Агапит ткнул Лёпу локтем в бок. – Ничего себе такая, симпатичная.
Лёпа её уже видел. Стройная, и личико симпатичное, но вот руки… Красные и шелушатся. Наверное, от горячей воды и соды. Или чем они там посуду моют. Жалко девчонку – кто на неё с такими руками позарится. Вот у Ленки руки – да, изящные, кожа гладкая. Вспомнив о Ленке, Лёпа даже подумал малодушно: может, пропустить тренировку-то? Разок. И сам же себя осадил: нельзя!
Работать после обеда никогда не хочется. Как говорится, до обеда борешься с голодом, а после обеда со сном. Хочется развалиться на скамейке у ворот цеха под густыми липами и смотреть, как воробьи дерутся из-за крошек, что народ с обеда принёс для них, да для синиц, да для почти ручных поползней. Хотя нет, поползней хлебные крошки не интересуют, этим подавай семечки подсолнечные. Он и присел было на зелёную изрезанную всевозможными глубокомысленными надписями скамью, но именно тут возникший из ничего мастер поманил пальцем – давай-ка сюда, бездельник, заявка поступила. И пришлось тащиться через полгорода в школьную столовую, ремонтировать отказавшую электромясорубку. До обеда это было бы хорошо: отремонтируешь, тебя здесь же и покормят даром. А если ты уже сыт, работать в пропахшей едой столовке – хуже нет.
Над мясорубкой провозились с напарником почти до пяти, и в цех мастер разрешил не возвращаться. Вообще-то в ремонтном цехе всё же лучше, чем, скажем, в токарном. Там с восьми до пяти как привязанный – у станка, у станка… А тут свободней – можно иногда по пути на заявку и сгульнуть куда. Без наглости, конечно.
Дома было тихо и пусто: младшие братья всё лето в деревне, а родители с работы вернутся позже. Бросив портфель с инструментом, Лёпа умылся, соорудил себе бутерброд с докторской колбасой и жевал его, запивая холодным молоком под бодрый голос из репродуктора. Диктор с воодушевлением вещал про Венецианский кинофестиваль, в котором примет участие советский фильм «Рассказ неизвестного человека».
Нарезая ещё один бутерброд, Лёпа усмехнулся – вспомнил, как младший брат, посланный в магазин за колбасой, попросил у продавщицы вместо докторской врачебную. Сметя крошки со стола и убрав в холодильник молочную пирамидку, он достал из шкафа сумку с кимоно. Своей формой Лёпа тайно гордился, поскольку у всех в секции самошитые кимоно были из тонкой, легко рвущейся бязи, и только у него изготовленное по профессиональным выкройкам дядей-портным из крепкого, плотного и приятно шероховатого репса. Не считая, конечно, сэнсэя; у того – настоящее фабричное кимоно, привезённое аж из Питера…