Александр Логвинов – Война и мир – роман – эпопея в пьяном пересказе (страница 6)
Пока они беседовали, княжна Марья познакомилась с Лизой, невесткой. Марья – душа чистая, ей так хочется угодить новой сестрице. Она Лизу в свои покои отвела, чаем напоила, крестик на нее любуется: «Ах, как вы хороши!». А Лизе хоть бы что – сидит, глаза потерянные: ей страшно тут, устала в дороге, муж бросает ради войны, ещё и свёкр строгий. Она Марье вздохнула: «Мне, Машенька, право, неловко… Ваш батюшка, признаться, пугает меня». Марья крестится: «Что вы, он добрый, вы узнаете…». Лиза: «Надеюсь… Я такая уставшая, сил нет…» – и слёзы на глазах. Марья сразу суетиться: «Ложитесь, голубушка, вам нельзя волноваться, в вашем положении-то…». Уложила ее, укрыла пледом, сама рядом села, держит за ручку: «Мы вас здесь очень любим уже…». Лиза, эта милая душа, улыбнулась сквозь слезы: «Спасибо, дорогая… Вы уж меня терпите, я нервная стала с этим младенцем». В общем, две добрые женщины нашли общий язык, хоть одна – святоша провинциальная, другая – светская кокетка. Но их сцена такая трогательная: одна с ангельским терпением, другая с детской усталостью.
Ночь на исходе. Князь Андрей на сборах – утром-то ему уезжать. Старый князь приказал сундуков и провианта сыну навалить, письмо кому-то дал в ставку – хлопоты. Перед разлукой наступил час прощаний. Андрей зашел к сестре Марье: она уже приготовила ему в дорогу свой образок – маленькую икону, семейную реликвию. «Брат, возьми, пусть Бог тебя хранит», – говорит и плачет. Андрей не очень-то религиозен, но не стал ее расстраивать: принял образок, повесил на шею. «Спасибо, Машенька, обещаю вернуться невредимым», – обнял ее. Та рыдает тихонько: «Если не дай бог что… я буду молиться день и ночь…». – «Ну что ты, дуреха, все будет хорошо», – улыбается он, а самому-то, чую, тоже ком в горле. С отцом прощание сухое вышло: старик вышел на крыльцо, когда сын уже на коня садился. «Прощайте, государь отец», – говорит Андрей и руку ему пожал. Старик отвернулся, чтоб слезу скрыть, буркнул: «Иди, иди… Бога не гневи, делай что должно». Такая вот напутственная речь. Но Андрей понял – отец любит, просто не умеет мягко.
Самое тяжкое – с женой проститься. Лиза ждала его в спальне, глаза заплаканные. Накануне-то они слегка повздорили: она ему в слезах говорила: «Вот бросаете меня… Vous êtes cruel et méchant!»(по-французски упрекнула, что он жесток). А он хмурился: «Что поделать, Лиза. Служба превыше». В общем, не сладко они поговорили, оба обиженные. Но перед дорогой Андрей сердце смягчил. Подошёл к кровати – Лиза сидит в ночной кофте, живот большой, личико бледненькое. Он нагнулся, поцеловал ее лоб: «Прости меня, Лиза». Она сразу: «Андрюша… возвращайся скорее…» – и слезы градом. Он погладил ее: «Будешь получать от меня письма, обещаю писать часто». Она кивнула, всхлипнула: «Я буду молиться за тебя…». У Андрея аж дыхание сперло на миг – такой она была хорошенькой, беззащитной в эту минуту. «Прощай, маленькая», – только и выговорил, пожал ее ручку. И выскочил прочь, пока сам не разревелся – а то стыдно, офицер же! Вот ведь, любит ведь в глубине души, а гонит себя на войну, упрямец.
Утром петухи не пропели – князь Андрей уже умчался. Лиза потом бросилась к окну – а коней и след простыл, только пыль по дороге. Она и разрыдалась в голос. Старый князь слышал, да не пошёл утешать – что он, умеет? Марья уж одна хлопотала: «Все хорошо будет, муж ваш геройствует, а мы тут ребёночка дождёмся…». Лиза кивала, стараясь улыбнуться, но понятно – тоскливо ей до смерти в этих Лысых Горах.
Вот такая вышла история, брат. Представляешь, за каких-то пару недель: и пиры с плясками, и скандалы с наследством, и слезы любовные, и планы на войну – всё смешалось, как говорится, и кони, и люди. Живут же аристократы: то шампанское пьют ведрами, то судьбы свои калечат. Наташа, глядишь, подросла на глазах – целую семейную драму уладила. Пьер из безалаберного толстяка вдруг – бах! – и граф с миллионами, сам того не понимая, куда его вынесло. Анна Михайловна довольна, вертит интриги дальше, наверняка уже сватает Пьера к чьей-нибудь выгодной дочке. Марья Дмитриевна ускакала домой с уверенность, что навела шороху на балу – молодёжь пусть учится манерам. А князь Андрей мчится навстречу пушкам и саблям, оставив позади тихий семейный очаг с беременной женой и чудаковатым отцом…
Эх, что ни говори – жизнь как кино! Интриги, любовь, смерть, надежды – всё вперемешку. Давай нальём ещё по одной, дружище, и выпьем за всех наших героев разом. Вот такие пирожки, брат: весело у них, хоть и нелегко. А дальше – больше будет, представляешь? Но это уж в следующем рассказе… Сейчас – дзинь! – выпьем, и бог даст, всё у них образуется. За войну и мир, ха-ха!
0,5 части. Аустерлиц, раны и слава в удушающем дыбе
Ну что, дружище, наливай ещё по одной и устраивайся поудобнее – сейчас я тебе такое расскажу про Аустерлиц, что хоть смейся, хоть плачь. Я тогда там был, своими глазами видел – и под добрую рюмочку грех не поделиться. Представь себе: ночь перед сражением, конец ноября 1805 года, холод собачий, мы в австрийской Богемии, под самым Аустерлицем. Наши войска вместе с союзниками-австрияками готовятся задавать трёпку самому Бонапарту. А накануне – военный совет у самого Кутузова. Картина маслом: поздний вечер, в помещении тесно, дым от свечей, на длинном столе разложена огромная карта окрестностей. Вокруг столпились генералы – русские и австрийские – лица серьёзные, кто усталый зевает украдкой, кто хмурится важно. И вот является он, главный затейник – австрийский генерал Вейротер, автор победоносного плана. Появляется запыхавшийся, весь в дорожной грязи, лицо утомлённое, но глаза горят фанатичным блеском: видно, что человек на взводе, носится весь день между императорами и передовыми, теперь прибежал к нам с пачкой бумаг. Не здороваясь толком, с ходу кидается к столу – раскладывает свои карты, бумаги. Мы, честно говоря, оживились было: интересно же, что там австрияк придумал. А Кутузов наш – Михаил Илларионыч – сидит во главе стола в низком кресле, мундир на пузе расстегнут (толстый ведь, неудобно ему, да и всё свои вокруг), штабной платок в руке для проформы держит. Он одним глазом (у него же второй-то глаз под повязкой, ты помнишь) поглядел на Вейротера, другой глаз прикрыл – и кажется, уже тогда нутром чуял, что сейчас начнётся цирк.
Вейротер между тем ни минуты не теряет: отдышался слегка и давай нам свой план сражения излагать – с таким апломбом, будто декрет о мире зачитывает. Развернул карту, понаставил свечек, паперы раскладывает. Завёл шарманку: заговорил по-французски с жутким немецким акцентом (ну, как австрияк из Богемии может), быстро-быстро бубнит, почти не глядя на слушателей. Мы перешёптываться перестали, стоим, пытаемся вникнуть. Он читает диспозицию – а там такое, брат, ухо вянет! То на Соколниц, то на Кобельниц ударить, пять колонн туда, три сюда, обходной манёвр, лес, горы, чёрт те с два разберёшь. Честно, современным языком – самый настоящий PowerPoint-презентация, только проектора не хватает: Вейротер тараторит монотонно, рукой по карте водит, как лазерной указкой, перечисляет пункты плана, а у нас глаза слипаются. Генералы наши вежливые люди, молчат, слушают – но я-то вижу: один прячет зевок в кулак, другой хмурится, ничего не понимая, третий вообще уставился на свечку, будто его тут нет. Наш горячий генерал Милорадович выпрямился, глядит на Вейротера выпученными глазами и ус свой рыжий накручивает – на лице написано что-то между удивлением и «да когда ж ты уже закончишь?». А граф Ланжерон, француз на русской службе, тот вообще достал золотую табакерку и нервно так её крышкой щёлкает, усмехается тонко. Слышу, шепнул соседу по-русски: «География, да и только…» – точно подметил, чертяка! Вейротер читает, будто лекцию по картографии ведёт: все эти названия деревень, ручьёв – сами австрийцы свою местность не знают, куда нам понимать.
А Кутузов наш что же? Сидит в кресле низком, развалившись по-домашнему. Устал он – поход, с утра на ногах, да и план этот ему, поди, уже известен (его ж небось заставили согласиться). Голову привалил к спинке, глаз один прикрыл. Слышу – посапывает тихонько… Мы переглянулись: спит что ли взаправду?! Представь, друже: кругом генералы, карты, страсти, а главнокомандующий наш похрапывает себе под нос! Сперва подумали – может, прикидывается, демонстративно пренебрегает австрийцем? Ан нет, в самом деле задремал Михаил Илларионыч. Дождался, бедный, тихого момента, да и отрубился – носом посвистывает. Я стою позади него, всё вижу: голова наклонилась, рот приоткрыт, спит как младенец! Что тут делать… Вейротер сперва бросил на Кутузова острый взгляд, будто хотел возмутиться, но потом махнул рукой – мол, пускай храпит, я своё дело знаю. И тарахтит дальше свой доклад. Я тебе так скажу: храп Кутузова был, пожалуй, самой честной оценкой тому плану – лучше любых слов показал, чего он стоит. Я еле сдерживал смешок, хотя, по правде, и сам чуть не задремал от всей этой монотонной канители.
Продолжалось это, казалось, бесконечно. Вейротер всё чертил карандашом по карте, бормотал: «первая колонна марширует туда-то, вторая обходит здесь, третья – туда» … Нудит и нудит. Один из наших генералов, граф Ланжерон, не выдержал, перебил вежливо: «Месье, позвольте уточнить…» – хотел возразить или спросить. А Вейротер как рявкнет: «После, после, господа, дайте договорить!» – локтями дёргает, брови насупил. Ну, Ланжерон пожал плечами, снова за табакерку – ясно, мол, всё с вами. Так ни слова возражения австрийцу и не сказали. Куда там! План уже у императора Александрав фаворе, сам царь-батюня наш, говорят, эту идею наступления одобрил. Попробуй тут поспорь – себе дороже выйдет. Багратион, кстати, самый хитрый оказался: он на совет вообще не явился. Ха, правда! Прислал мол, дескать, нездоровится, простите, господа. А сам, поди, в палатке чай хлебал да посмеивался в усы. Ему что – ему потом на правом фланге драку затевать, он человек опытный, чувствовал,наверное, куда дело идёт. В общем, Багратион молча саботировал ту болтовню, за что я его потом уважать стал: молодец, лишнего пафоса не терпел.