Александр Логвинов – Война и мир – роман – эпопея в пьяном пересказе (страница 7)
Ну ладно. Короче, доклад свой Вейротер наконец закончил, бросил: «Voilà, господа, так победим!» – и глядит на нас, довольный такой, грудь колесом. Тишина гробовая. Русские генералы между собой переглядываются исподтишка: кто бровь поднял, кто усмехнулся криво, кто головой покачал чуть-чуть – а вслух никто ни гу-гу. Австрийский штабник выжидает: может, вопросы будут? Куда там – все молчат, кислые. Кутузов в это время громко храпнул разок (так, что австрияк даже вздрогнул от неожиданности). Адъютант лёгонько тронул Михаила Илларионовича за плечо: мол, батюшка, пора просыпаться, изложение окончено. Старик открыл свой единственный глаз, тяжело поднялся: «Да-да… что ж, господа… поздно уже… размышлять будем завтра. Спасибо, пан генерал… Все свободны, идите отдохнуть перед боем»,– пробурчал и махнул рукой. На том и разошлись. Вейротер покраснел слегка (то ли от обиды, то ли от гордости – фиг поймёшь), но ничего, поклонился и умчался – ему ещё приказы по колоннам рассылать. А наши генералы выходят на крыльцо – ночь звёздная, мороз – каждый молчит, понятно всё без слов. Только слышу, один старичок бригадир вполголоса сказал: «Эх, план… что-то нехорошо у меня на душе, господа». Другой ему: «Авось пронесёт… Бог не выдаст, свинья не съест»,– пытается шутить, но голосок дрожит. Молодые офицеры, напротив, воодушевлены: «Зато завтра, братцы, зададим жару французишкам!»– хлопают друг друга по спине. Я молча стою, плечами пожимаю: где жару, а где самому в жар попасть – поживём увидим. Кутузовпоследним вышел, тяжко так вздохнул, укутался в шинель и только и сказал: «Всем спать. Утро вечера мудренее…».Да… Мудрёное утро впереди ждало, ничего не скажешь.
Утро пришло быстро. Ещё темно, часов в пять, нас подняли по тревоге. Высунул нос из палатки – аж щиплет: морозец, туман как молоко стелется, влажность. Солдаты наши с ночлега поднимаются: кто чай успевает глотнуть из котелка, кто сухарь жует на ходу, плечами дёргают – зябко. Кое-где костры ещё тлеют. В них с ночи побросали всё лишнее, что нельзя с собой тащить: видел, как мужики табуретки, солому, даже бочки какие-то пинали в огонь – чтобы налегке идти, ничего не жаль, лишь бы французу задать. Дым коромыслом, едкий, глаза режет. Меня тоже пробрало: кашляю, слезы на глаза – картина, честно скажу, суматошная. Туман сгущается – белая стена, в двух шагах свой-своего не узнает. А тут ещё австрийские офицеры-связные шмыгают между нашими частями, всем шепчут: «марш, марш! вперёд, выступаем срочно по плану!». Им-то планпонятен… ну-ну.
Наши командиры, хоть и скептики, а приказ есть приказ – начали войска поднимать. Слышу перекличку, команды: «Рота, стройся! Становись, братцы…»Солдаты крестятся на образа, кто остались у обозов, переглядываются, но строятся. Колонны одна за другой тронулись, тяжко так, шаг за шагом вниз с высот, куда-то в темень. Иду рядом со штабом, вокруг люди, лошади, пушки на ходу гремят. А ничего ж не видно! Кромешный туман, только слышно – топот тысяч ног, лязг колёс, храп лошадей. Представь: идём, сами не знаем куда. Впереди вроде лесок должен быть – но через туман кусты кажутся огромными чёрными деревьями-привидениями. Где ровная дорога – мерещится овраг. Страшновато, если честно: вот-вот на неприятеля выскочим нос к носу, и даже не узнаем, свой или чужой, пока в упор не выстрелит.
Минут через двадцать такого марша я совсем перестал понимать, где мы. Ни звёзд, ни солнца – серое марево вокруг, как в молоке плывём. Но слышу тут, там – свои же части поблизости. То слева какая-то колонна русская тоже бредёт параллельно (вон, перекликаются командиры), то справа кавалерия наша показалась силуэтами. Значит, пока все вместе держимся, не заблудились – и то хлеб. Солдаты сперва идут бодро: наступление всё-таки. Русский мужик хоть и бурчит, а перед атакой обычно оживляется – кровь-то молодецкая играет. Вон, слышу, шутники заводят тихонько: «Французу покажем кузькину мать, ребятки!»Другой отвечает: «Ага, напугаем Бонапарта! Он от наших холодов ужо окоченеет!» – потеха, смеются. Смех смехом, а у самих лица напряжённые, понятно.
Часа полтора так шагали мы в незримую даль. И вдруг – бац, остановка.Колонна моя застопорилась, задние напирают, передние стоят. Мы с конём чуть на пехотинцев впереди не налезли. Команды тревожные: «Стой, стой!» – разносятся. Солдаты передние руками махнули: мол, стопэ, заминка. Тут уж и рядовые почуяли: неладно что-то. Шорох, переговариваниепошло по колонне: никто ничего не знает, но всем неспокойно.
Слышу в потёмках голоса в строю, сперва тихо, потом всё громче – народ нервничает. Один спрашивает: «Эй, братцы, чё встали-то? Аль дорогу перепутали?» Ему отвечают: «Может, французы впереди? Разведчики-то где?» – «Да не слыхать же выстрелов, и не видно ни шиша… Стало быть, не дошли ещё до супостатов, а уже застряли!» – ворчит третий. «То-то, торопили нас ночью, подняли ни свет ни заря: марш-марш, вперёд! А теперь стой, как дураки, посреди поля, – и ни назад, ни вперёд,» – бухтит кто-то с задних рядов. «Эх, немцы проклятые, опять небось напутали!»– зло бросает другой голос. «Эге, конечно напутали – колбасники чёртовы!» – подхватывает солдат постарше. «Я бы их, паразитов, вперед послал – пущай свои грабли первые собирают. Ан нет, они позади нас держатся, смекаешь, куда выгодно!» – «Вот и стой теперь, пузо подвело, с ночи не евши…» – бурчит худющий боец, ладонью живот поглаживая. Другой ему: «Авось, скоро привал, поедим… Если живы будем,»– тихо добавляет, но все слышат. Слово за слово – ропот по рядам разносится. Я иду мимо – слышу, мужики чертыхаться начинают: «Немецкому плану грош цена! Запутали нас в туманище – куда теперь? Эх, Вейротер, чтоб тебе…» Кто перекрестился, кто ругнулся. Нехорошо, в общем. Солдатское сердце чует – к дурному всё.
И правда: неразбериха началась. Оказалось (мы уж потом поняли), что части на левом нашем фланге полезли куда-то не туда по этому мудрёному плану, а центр наши рано выдвинули, да ещё туман их скрыл – в общем, соединения потеряли друг друга. Беспорядок. И как только это осознание дошло, сразу все друг на друга стрелки: русские думают – немцы виноваты, немцы – русские. Наши солдаты аж с особым удовольствием: «Эка бестолочь, эти немцы, своей земли не знают!» – плюёт сквозь зубы какой-то старый служака. Другой вторит: «Точно, колбасники напутали. Повернули не туда – и всё, стой теперь, мёрзни».В общем, планы планами, а в реальности – каша малаша.
А теперь представь: это мы тут в низине блуждаем, а на пригорке неподалёку, над туманом, император Александр разъезжает меж своих штабов. У него там, наверху, видимость получше – да к тому же иное настроение! Я его видел издали ранним утром: молодой, красивый, форма гвардейская на нём сияет, эполетами поблёскивает, всё при орденах, на белом коне (ну прямо картинка с парада). Глаза горят, щеки румяные от мороза – воодушевлён, как никогда. Александр Павлович верил, что сегодня – его звёздный час, сейчас он разобьёт великого Наполеона и впишет себе лавровый веночек в историю. Он даже речи произносил, говорят, перед генералами: мол, «Господа, настал час славы! Мы имеем превосходство, Бог и справедливость на нашей стороне. Покажем врагу мощь русского духа!» – ну, в таком духе, пафосно, но красиво. Генералы-свитывокруг него, особенно молодые, тот же князь Долгоруков, подпрыгивают от энтузиазма: «Ура, ваше величество! Сегодня зададим французам!»Австрийские штабные тоже поддакивают: «Alles gut, ваше величество, план безупречен!» Александр сияет: глаза у него аж блестят, как у ребёнка, которому подарили долгожданную игрушку – в данном случае целое сражение под его командованием. Он, признаться, обожал играть в полководца. Художники потом вспоминали: император с утра позировал на холме, любуясь войсками, точно для парадного портрета. В общем – уверенность у верхов необъятная, оптимизм брызжет.
А что Кутузов? Кутузов держится скромно позади. Старый лис как чуял, что дело плохо. Он ещё затемно подъехал к императору, доложил, что, мол, «Войска в позициях, ваше величество, хотя… не все колонны ещё собрались». Тянет время, вежливо так тянет, мол, пока не всё готово, рано начинать. Александр поморщился: ему не терпится, его раззадорили – какое там ждать! Но «ладно», говорит, «ждём остальных, но недолго». Кутузов разворачивает коня, подъезжает к своим частям, нахмурился, усом водит – явно недоволен. Он одному адъютанту шепнул (до меня слух дошёл): «Эх, будет беда… да видно, не отвратить». И точно.
Часов около восьми-девяти утра туман начал чуть рассеиватьсяместами. Мы как раз с Кутузовым стояли на месте, резерв ждали, вокруг него пара адъютантов (среди них и князь Андрей Болконский). Тишина такая напряжённая, сердце бухает – вот-вот что-то случится. И случилось! Внезапно справа впереди, где село Працен, раздалось несколько глухих выстрелов – ба-бах… ба-бах… Мы все вздрогнули, прислушиваемся. Секунда – и ещё, уже залпом: бах-бах-бах! А потом как грянет залп артиллерии – бууум! Ядро просвистело где-то. И тут же – трах-бах! – мушкетная пальба часто-часто, треск стоит. Французы!Это французы, чёрт побери, первыми атаковали нас из тумана! По плану-то они должны были отступать, ждать нашего удара. Ан нет – Наполеон перехитрил: он, видать, нарочно дал нам сползти с выгодных высот, а сам ударил в момент, когда мы искали его в тумане. Засада, однако!