Александр Логвинов – Война и мир – роман – эпопея в пьяном пересказе (страница 8)

Что тут началось, дружище… Не приведи господь увидеть такое! Гул орудий, треск ружей – всё смешалось в единый громовой звук, от которого земля задрожала. Вмиг просветы в тумане засерели дымом пороховым. Я бросил взгляд вперёд – и похолодел: шагах в пятистах от нас из мглы выступают тёмные колонны французской пехоты. Мама родная, их полно, и идут прямо на нас, штыки блестят! Наши передовые части, что стояли ниже, уже отхватили – вон, бегут вверх по склону свои же стрелки кто без ружья, кто без шапки. Паника поднимается снизу: слышны разрозненные крики «Французы! Французы атакуют!».

Кутузов сразу пришпорил коня: «Держаться, господа! Это ещё не беда… Подкрепления туда!» – кричит, посылая одного адъютанта в близлежащую колонну. Наши батареи в центре начали в спешке разворачивать пушки на грохот – но поздно, французы уже бьют картечью по ним. Видим – ниже по склону, куда несколько наших батальонов спустились, метётся народ. То там, то сям слышно: «Назад! Отступаем!» – и вскоре эта страшная весть материализуется: вверх, к нам, валит толпа бегущих солдат. Наши, родные, а бегут, лица в ужасе, ружья кто бросил, кто держит, не разбери-пойми. Нешто проняли их французы… Один офицер к Кутузову – весь красный, глаза бешеные: «Ваше сиятельство, прорвали центр! Надо спасаться, ваше сиятельство, окружат же!» Это наш штабной толстяк Несвицкий надорвался, орёт сквозь шум.

А Кутузов что? Стоит как скала. Лицо у него побелело, губы сжаты, но не дрогнул. Только сказал хрипло: «Молчать! Стройте вон там резерв…» – и сам двинул коня чуть вперёд, ближе к бегущим, будто собственным видом хотел их пристыдить. Картина жуткая: скачет старый генерал навстречу отступающим, а они лавиной несутся, не узнают, не понимают – снесут ведь! Вдруг – свист, удар: пуля французская чиркнула Кутузова по щеке, я даже видел, как брызнула кровь у него над скулой. Он голову дёрнул назад, рукой к лицу – кровь тёплая по пальцам. Я аж ахнул: сейчас, думаю, свалится наш генерал… Где там! Кутузов даже бровью не повёл. Достал белый платок, приложил к окровавленной щеке. И знаешь, что сказал? Обвёл глазами бегущих мимо солдат, и сквозь зубы тихо так, горько усмехнувшись, молвит мне и адъютантам: «Рана не здесь, а вот где…» – и пальцем указывает вперёд, на наших, кто бегством обратился. То есть, понимаешь, душа у него болит, а не щека. Настоящая рана – поражение, разгармония в войсках, а царапина – ерунда, стерпим. Услышав эти слова, мне аж комок к горлу: правду сказал старый.

Но тут было не до лирики: поток беглецов хлынул прямо на нас. Кутузов рванул поводья, отскочил, чтоб не смяли, да закричал что есть мочи: «Остановите их! Остановите этих мерзавцев!!!» – голос у него сорвался почти на визг от отчаяния. Ближайший полковой командир (уже раненый в руку, вижу – рукав в крови) пытается строем преградить лавину: «Стой, стой, стой, ребята!..» – да куда там. Солдаты что яростно дрались минуту назад, теперь ничего не слышат, кроме животного страха. Понеслись как стадо – сносят всё. Один даже по самой лошади Кутузоваприкладом ударил, пытаясь пробиться, – конь на дыбы, мы его еле удержали. Меня самого толпа в сторону отбросила, чуть под копыта не угодил. Адские секунды: мат, крики, лошади ревут, люди давят друг друга… Кутузов со свитой кое-как вывернулись влево, на пригорочек, выбрались из гущи бегущих. Собралось вокруг него человек четыре всего – остальные, видать, затерялись или убиты. Старик ничего не говорит, лишь головой мотает: мол, всё – не остановить уже.

И в этот момент – новая напасть: рядом с нами были знамённая группа и несколько солдат прикрытия, они тоже смешались. Французы, завидев скопление штабных у знамени, подогнали пушку и дали залп по нам прямой наводкой. Я только услышал пронзительный визг – и над головой рой пуль просвистел. Слышу: «ах! ох!» – несколько наших упали. Гляжу – полковник, что рядом стоял, хватается за ногу, падает с коня – кровь хлещет, выбило кость что ли. Солдаты вокруг врассыпную. А знамя полка – вот оно, перед глазами: древко качается, и знамя медленно так начинает падать, потому что подпрапорщик, что его держал, схватился за грудь и валится наземь. Знамя накренилось и повисло, зацепившись краем за штыки пары солдат. Ещё миг – и рухнет в грязь!

Я похолодел: потерять знамя – страшный позор! Кутузов тоже это видит – и у него прямо сердце, кажись, разорвалось. Он тяжко так, безнадёжно стонет: «О-оох…»– будто раненый зверь. И вдруг хриплым старческим голосом зовёт: «Болконский!.. Болконский!!!» – оборачивается по сторонам, ищет князя Андрея, своего адъютанта. Надо сказать, князь Андрей Болконский стоял у нас позади с самого утра. Это тебе не простой штабной – это мечтатель наш, честолюбец. Ты ж помнишь, я тебе о нём говорил: молодой еще князь, лет двадцати семи, скучал он в тылу, всё напрашивался на передовую, рвался сделать подвиг. Он еще до войны мне признавался: «Хочу славы, дядь, хочу отличиться, готов жизнью рискнуть… Умереть бы так, чтоб не стыдно было!» – вот так прямо и говорил. Жена у него дома беременная осталась, а ему неймётся – подавал надежды, мол, стану великим полководцем или героем, как Суворов какой-нибудь. В общем, молодой лев, кичливый, но добрый малый. За день до того он ещё и план свой Кутузову предлагал (правда! у него были идеи получше австрийского, но кто его слушать стал…). Короче, князь Андрейждал своего часа. Утром, еще перед боем, вижу – ходит он вдоль колонн, на знамёна смотрит особенным таким взглядом, мечтательным. Потом уже, много позже, он мне признавался: «Я, – говорит, – глядел на знамёна батальонов и думал: а вдруг под одним из них суждено мне пойти в атаку… Вперёд, впереди всех…» Романтик, что скажешь.

И вот сейчас, когда Кутузов зовёт Болконского в отчаянии и знамя валится – для князя Андрея всё сошлось в одну точку. Его миг, его мечта – вот она, судьба привала! Он стоял позади Кутузова на коне, весь бой нервно руку на эфесе держал, а тут – как птица с цепи сорвался. Я только и успел услышать, как он вскрикнул что-то радостно-злое: «Вот оно!..» – и помчался вперёд. Шпоры вонзил коню – и прямо к падающему знамени. На миг скрылся в дыму, я шею вытянул глядеть: бац – вижу, уже сошёл с лошадикнязь Андрей, бросил повод своему денщику и бросается к знамени. Хватается обеими руками за тяжёлое древко: поднял знамя над собой, не дал ему упасть! И как закричит своим звонким голосом, чуть ломким от волнения: «Ребята, вперёёёд!!» – аж у меня мурашки по коже. Голос у него получился тонкий, детский какой-то – не Басов гром, как у старых полковников, – но столько в нём решимости было, что солдаты обалдели на миг. Представь картину: кругом кавардак, все бегут назад, а тут перед ними невысокий офицерик, шляпа сбилась, глаза горят, знамя тяжеленное в руках поднял и орёт, как отчаянный. На миг тишина вокруг него – даже пули будто мимо летят. Солдаты столбенеют: что за черт? Но князь не унимается: «Вперёд, братцы!!! Урра!!!» – и сам первым бросается вниз, на врага, знамя над головой.

И – о чудо! – солдатский дух очнулся. Сначала один долговязый мужичонка с мушкетом остановился, развернулся вдруг лицом к неприятелю и как гаркнет: «Ура-а!»– и назад побежал, то есть вперёд, на французов, за князем! За ним другой, третий. «Ура-а!!!» – уже десятки глоток. И вот он, поворот судьбы: весь батальон, что минуту назад летел врассыпную, разом разворачивается. Сотни солдат, забыв страх, кричат «Ура!» кто во всю глотку, кто сквозь слёзы ярости – и бегут следом за князем Андреем в атаку. Веришь – нет, а это было! Я сам ахнул: только что всё погибало, и вдруг – контратака. Кутузов, услышав наш дружный рев, оглянулся, глаза широко раскрыл – не чаял уж такого поворота. А князь Андрей мчится впереди, знамявысоко держит, полотнище развевается над дымом.

Правда, тяжело ему – знамя-то штука весомая, древко дубовое, плюс пулями уже изрешетили полотнище. Он бежит, наклонившись, волочит слегка знамя, но не выпускает. Я вижу: подскочил к нему какой-то унтер-офицер, молодец, хотел помочь: «Позвольте, ваше сиятельство, я понесу…» – выхватывает древко. Да только сказано – сделано: пуля– свист! – и в лоб бедолаге. Упал замертво, не успев и рук разомкнуть. Князь Андрей только зубы сжал злее, снова сам знамя подхватил, прижал к боку, кровь у него с какой-то ссадины на виске течёт, а он не замечает. Бежит вперёд, улюлюкает, орёт: «Ура, ребята!!!» – как безумный. Солдаты наши воспрянули духом, понеслись быстрее князя – он уже позади многих выходит, но продолжает тащиться, никому стяг свой не доверяет.

А впереди – самый ад. Там наша батарея стояла на пригорочке, помнишь? Так вот, французы к ней уже почти подошли, артиллеристы наши частью побиты, частью бежали кто мог. И вот картина: между пушек в дыму дерутся врукопашную кто остался. Князь Андрей потом рассказывал, что он там увидел: одного нашего артиллериста, рыжего детину в разорванной шинели, и французского солдата – схватились за банник(это такой длинный шест для чистки пушек) и тягают его каждый на себя! Будто две собаки за палку грызутся, честное слово. Рыжий артиллерист упёрся, не отпускает свой банник, и француз – ни в какую. Оба лица перекошены злобой, страхом – одни белки в глазах. И ни один, заметь, не додумался либо банник бросить, либо нож выхватить. Просто как одержимые, тянут-перетягивают. Абсурд! Князь Андрей, представляешь, даже подумал на бегу: «Что они делают? Почему наш не бежит без оружия? И почему француз его штыком не заколет, пока тот с пустыми руками? Совсем, думает, с ума люди посходили…» Война – штука нелепая, брат: люди иногда не соображают, что делают, в пылу. Вот и тут – сцена и смешная, и ужасная разом.