Александр Логвинов – Война и мир – роман – эпопея в пьяном пересказе (страница 5)
Прибывают они к дому графа Безухова, уже за полночь. А там – ох, брат, настоящие бдения перед смертью, гнетущая суета. Огромный особняк, полутьма, свечи чадят, слуги шепчутся, доктора важные вздыхают, причетники в зале тихо молитвы читают – готовят к соборованию старика. Граф Кирилл Владимирович Безухов, один из самых богатых вельмож, лежит на койке еле живой, дышит через раз, глаза мутные, рукой едва шевелит. Вокруг него его родня столпилась – три взрослые дочери-принцессы (тетки суровые, плачут в платочки на публику, а сами уже, чай, наследство делят мыслями). Тут же и князь Василий Курагин, знакомый прохиндей, родственничек покойного – он-то тоже при деле, нюхом чует деньги. Лица у всех скорбные-наигранные: ах, наш папенька-граф умирает, горе-то какое! Но мы-то знаем – там интриги вокруг наследства кипят будь здоров.
Только Анна Михайловна с Пьером вошли – князь Василий аж подскочил: «А вы что здесь…» – начинает, мол, нечего посторонним. А Анна Михайловна грудь колесом: «Как что? Я, голубчик, к батюшке попрощаться, да и Пьера привела – это ж сын родной, вы что!». Тот: «Да, но…» – мямлит. Она и слушать не стала, оттерла всех локтями и прямо к спальне прёт. Гляжу – и пропала за дверью, утащив Пьера. Вот это женщина, да? В наследство с ноги заходит! Никто не смеет препятствовать, все только перешёптываются: «Ах, Друбецкая эта вездесущая!».
В спальне картина маслом: граф Безухов уже без сознания почти, рядом поп дьяконом крест махает, готовясь елеем мазать (это они соборование проводят – прощает грехи перед смертью). Принцесса Катиш (старшая дочка графа) с Василием в углу шушукаются, зыркают на столик с портфелем. Анна Михайловна моментально всё просекла: ага, бумаги там, небось новое завещание. Оно верно: старый граф недавно вроде писал что-то, чтоб Пьера, хоть бастард он, узаконить да наследство ему отдать. А родня-то против, конечно! Схитрить хотели: письмо императору о узаконивании тихонько стырить, и новое завещание порвать к чертям – тогда Пьер пролетает, а всё им, любимым, остается. Да Анна Михайловна их раскусила.
Стоит, крестится, ахает над умирающим: «О Господи, уж неужто кончина близка! Позовите батюшке священника скорей!». Все суетятся. Князь Василий к ней с притворной слезой: «Мы так рады, что и вы здесь, такое горе…». А она ему – ни слова про бумаги, но глазом на тот столик косится. Тем временем поп уже обряд начал – соборование. Все коленопреклоненно стоят, молятся. Пьер, бедняга, тоже встал на колени, ничего не понимает, глядит то на батю, то на свечку. А Анна Михайловна не дремлет: видит – Катиш прижимает к груди какой-то свёрток, точно портфель с завещанием. Наша Анна – раз по-пластунски, подползает бочком и шепчет: «Милая княжна, это, часом, графово? Давайте-ка положим на стол, вдруг понадобится…». Та шипит: «Отстаньте, Анна Михайловна, не ваше дело!». А Друбецкая – ни в какую: ручищу как просунет, да за край портфеля цап! Катиш тянет к себе, Анна – к себе. Подумай – на коленях стоят, лбами бьются о пол в молитве, а руками потихоньку портфель дёргают – цирк! Наконец Анна шипит: «Не грешите, княжна, в такой час-то!». Катиш вспыхнула, выпустила документы – Анна ловко подхватила и тут же сунула их поближе к подушке умирающего. Типа, ой уронили, сейчас поправим. Явно перетянула интригу на себя.
Кончили обряд, старик-граф чуть очнулся от мирры и молитв, открыл глазёнки. И первое, что видит – здоровый Пьер у кровати, совсем ошалел от происходящего. Граф, говорят, даже улыбнуться попытался и пальцем шевельнул – подзывает сына. Все ахнули: боже, благословляет, значит, признаёт его! Анна Михайловна Пьера толкает: «Иди, иди, дорогой!». Тот наклонился, батюшка ему на голову едва руку возложил – благословил, выходит, перед Богом. И… всё. Граф скончался тихо, выдохнул и готов. Царство небесное, как говорится. Минуту все молчали – вроде горе. Принцессы хором зарыдали, ну, больше от нервов и разочарования: не успели стянуть завещание, по всему видно. А князь Василий губы сжал – злой-презлой, но тоже слезу пустил напоказ: «Ах братец наш усоп…». Анна Михайловна, театральная душа, рыдает громче всех: «Друг мой бесценный, кхх…» – и нюхательными солями брызгает, чтоб в обморок не грохнуться (она мастерица на эффект).
Пьер стоял как столб. Только что был никто – а тут враз стал миллионером, графом Безуховым! Представь его состояние: отец умер, вокруг ревут, свечи, духота, и вдруг Анна Михайловна шепчет: «Граф, надо переночевать у нас сегодня… ах да, теперь же вы граф, мой дорогой!». Он глаза вытаращил: какой-такой граф? А она: «Вы, вы! Всё теперь ваше, я вас поздравляю… то есть соболезную… ох, сама не своя!». И кинулась хлопотать: то понятых позвать, то бумаги нотариусу передать – везде успевает. Хитра лиса, она свой интерес тоже не забыла: ей ведь важно, чтоб Пьер наследство получил, тогда, глядишь, и ее сынульке Борису местечко сыщется да денежка. Ну, Пьер в шоке, позволяет ей рулить. Князь Василий уже понимает, что игра проиграна, и новый курс берет: видит перед собой наивного толстячка Пьера с миллионами – а у него дочка красавица, Элен, помнишь? Он про себя, небось, ухмыльнулся: «А не женить ли нам дочку на простачке? Тогда денежки обратно в семью вернем…». Вот политик, верткий чертяка! Но это всё впереди, а пока он Пьера обнял даже: «Мой друг, примите соболезнования…». И усмехается тихо.
Так что Пьер ночи не спал – то ли горюет, то ли радуется, сам не разберет. Был парень без копейки, не у дел, а стал одним махом богач несметный, граф столбовой. Московское дворянство наутро только об этом и говорило: «Слыхали, Пьер Безухов всё наследство ухватил? Вот так история!». Те, кто вчера нос воротил от неотёсанного паренька, теперь наперегонки ему визиты наносят, подслащивают. Тьфу, лицемеры! Ну да ладно.
А что же дальше у нас по истории? А дальше переместимся из шумной Москвы в глушь, в Саратовские края, в имение Лысые Горы. Знаменитое родовое гнездо князей Болконских. Тишина там, благодать – а точнее, дисциплина как в казарме. Старый князь Николай Андреич Болконский там хозяйничает, отец нашего князя Андрея. Тот ещё фрукт, скажу я тебе! Представь сухого старика лет семидесяти с хвостиком, с острым взглядом и косичкой на старомодно припудренной голове – прямо из век прошлого. Он в молодости при Суворове воевал, генералом был, с Екатериной Великой на «ты» чуть не был – фигура! Ну и норов соответствующий: поднятие в 5 утра, всё по распорядку, каша по расписанию, каждый божий день – уроки математики. Да-да! Батя гоняет геометрию в свои годы, и дочь заставляет решать задачи, как гимназистку. А у него дочка – княжна Марья Болконская, благонравная такая, богомольная, внешность простоватая (брови домиком, нос длинноват, зато глаза добрейшие). Она бы рада жить спокойно, мечтать о принце на белом коне, так где там – папаша держит её в ежовых рукавицах: «Учись, Марья, учись! Нечего в окна смотреть!». К бедняжке даже свах просвататься боятся – старый князь сперва любого жениха на порог не пустит, али задачками замучает. В общем, режим и наука.
И вот в этот заповедник строгих нравов прибывает наш князь Андрей Болконский с молодой женой Лизой. Они из Петербурга сюда нарочно приехали перед войной – князь Андрей-то собрался на фронт, видишь ли, славы искать, а жену беременную к батю сдать, чтоб приглядели. Андрей наш раздвоился: с одной стороны, жену вроде любит, пожалел бы, а с другой – скучна ему семейная жизнь, тянет его подвиг совершить, отличиться. Лиза, княгиня Лиза Болконская, урождённая Мейнен, девочка прехорошенькая, все её «маленькая княгиня»зовут – росточку маленького, личико круглое, щеки румяные и миленький усик над губой (правда, есть у нее пушок такой, но ей идёт, знаешь, даже charme придаёт). Она добрая, живой такой птичкой была в столице, любила балы, наряды – а тут, ох, увяла бедняжка. Беременность нелегко даётся, да ещё в глушь эту попала, под надзор свёкра-ветерана.
Приезжают они поздним вечером. Старый князь выходит встретить – сухой поклон невестке: «Здравствуй, княгинюшка! Ну, потолстела ты у нас…» – вот ведь ляпнул! Лиза-то вспыхнула: она от природы худышка, а тут животик уже приличный, комплексует. А старый хрыч нарочно поддеть рад – у него юмор такой солдафонский. Но потом смягчился чуток: «Ладно, проходи, дочь, располагайся как дома, коли что надо – скажи». Лиза улыбнулась через силу, реветь же при первом знакомстве нельзя.
А князь Андрей с отцом обнялись по-мужски, крепко так, без лишних слов. Отец ему: «Чаю хотите или сразу по делу?». Андрей: «Лучше по делу, батюшка». Уединились в кабинете – ну, там разговор серьезный: о предстоящей войне. Старик, хоть и в отставке, политику понимает. Он, говорят, Наполеона ненавидит, но и нашим молодым полководцам не шибко верит. Говорит Андрею примерно так: «Ты смотри мне, дурью не майся в этой кампании. Я помню, как при Суворове было – шаг влево, шаг вправо – расстрел. Дисциплина нужна. А нынешние вашего брата штабного размечтались о подвигах… Ты мне честь семьи не посрами, иль не возвращайся!». Примерно в таких выражениях, по-солдатски. Андрей кивал, усмехался: «Не беспокойтесь, отец, знаю, что делаю. Побьём французов – вернусь полковником, авось». Отец буркнул: «Авось… маршалы авоськами не становятся. Ступай, да бог тебе в помощь». Чувствуется – волнуется старик за сына, но не показывает, гордый.