Александр Логвинов – Война и мир – роман – эпопея в пьяном пересказе (страница 4)

Но Пьер-то пока сам в шоке от всего. Да и мы с тобой слегка голова кругом: столько событий! А ведь это только завязка, первые сорок страниц махрового романа! Тут тебе и светские интриги, и семейные драмы, и пьяные приключения с медведями – всего понемногу. Вот на такой ноте и заканчивается наше первое знакомство с героями “Войны и мира”. Поверь, дальше – больше: и войны будут, и миры, и любовь, и страдания. Но это мы как-нибудь в следующий раз, за рюмкой чая, обсудим. А сейчас – всё, баста. Во как навеселе-то я тебе расписал, аж язык заплетается!

– Во дают, правда?

0,5 части. Наследство, мороженое и геометрия

– Представь, брат, что было дальше! Я ж тебе про первую, небольшую, часть балаболил, а теперь продолжение пошло – такое началось, ни в сказке сказать, ни пером описать. Сидим мы как-то у Ростовых на именинах – дом шумит, гости, слуги бегают, стол ломится. Именинницы у них мать и дочка, обе Натальи, понимаешь? Повод широкий, ужин знатный накрыли. Я тебе доложу, Ростовы если праздник устраивают – там еда горами, вино реками, пирожные штабелями. Старый граф Илья Андреич Ростов сам рад-радешенек, всех гостей вином потчует, сам уже навеселе, нос красный – добряк, душа-человек! Гости самые разные: тут тебе и офицеры гусарские с усами, и тетки важные московские. Например, Марья Дмитриевна Ахросимова в почетном кресле восседает – гроза молодежи, женщина-богатырь. Ей-богу, непобедимый босс бабка: прямая как палка, голос – как из пушки гаркнет, все прямо подпрыгивают. Но любят ее, чертяку, уважение большое – она, если что, словом правды мочит без церемоний: «Шут с вами, детки!» – любимая присказка. В общем, собрались все дружно именинниц поздравлять.

Сидим, значит, чокаемся, жуем гуся с кашей. Вдруг во время этого ужина зачитывают манифест царский – война, мол, с Наполеоном будет, нашего батюшку-императора Александра не потерпим, чтоб француз буйствовал. Гости притихли сперва, слушают, а потом загалдели – патриотизм заиграл. Николай Ростов, тот самый младший графский сын, помнишь, горячий такой юнкер-гусар – аж вскочил со стула: «Я, – говорит, – жизнь отдавать за государя готов!». Молодой, глупый, кровь кипит – ему бы только в атаку бежать. А рядом какой-то Шиншин, остряк двоюродный, усмехается: «Война-то дело хитрое, – шепчет, – француз-то, чай, нас раздолбит?» – язвит короче. Другие ему: «Тсс, Иван, не каркай!». А Марья Дмитриевна как грянет: «Помолчи, Шиншин, дурака валяешь! Пей вино лучше, и за наших солдат молись!». Все захохотали, шум поднялся – спор, тосты. Старый граф Ростов встал, бокал поднял: «За победу! Ура!» – и понеслось. Вино льется, все кричат «ура», вытирают слезы умиления. Петя Ростов, младший мальчишка лет десяти, совсем разгорячился: требовал себе шампанского налить, прикинь? Кричит: «И я, и я пью за государя!» – глаза горят. Ну, граф ему плеснул на донышке – да куда там, Петя этот стакан махом опрокинул и давай чихать-плеваться, аки котенок на перце! Мы ухахатывались, а Марья Дмитриевна строго так ему: «Мал еще, куда лезешь? Воды ему, воды принесите!» – управляет, как генерал. Брат, она всех там строила, одним гневным взглядом усмиряла, чтоб чин чином продолжали застолье.

Короче, выпили-закусили славно. Дальше – больше: убирают скатерти, музыку в зал – пора петь и танцевать! Молодежь наша, Ростовы да их дружки, начали веселить гостей. Наташа Ростова, ей всего тринадцать, но девчонка бойкая, талантливая – взяла да спела романс. Ты не поверишь, голос ангельский вдруг из этой маленькой проказницы! В зале тишина, все рты раскрыли. Один старый полковник гусарский, здоровенный мужик с бакенбардами, сидел-сидел да расплакался, платком усы промокает: «Эх, будто покойную жену мою услышал…». Все растрогались, а Наташка скромно так поклонилась – хоть сама еле сдерживала смех от того, что дядьку до слез довела. Потом и другие молодые подтянулись: Николай с товарищем своим гусаром Василием Денисовым на скрипке что-то разухабистое заиграли, Соня тихонько вторит. Веселье горой!

Тут старый граф Ростов сам разошёлся: «А ну, ребятки, давайте-ка танец! Кто со мной? Марья Дмитриевна, сударыня, соблаговолите?» – и раскланивается комично так. Все оживились: танец “Данила Купор” будут исполнять! Слыхал про такой? Модный тогда был танец – по-нашему “Даниэл Купер” по-французски, ну наши в шутку окрестили «Данила Купор». Представь: выходит граф Ростов – пузко вперед, щеки красные, – и Марья Дмитриевна выходит – высокая, грозная, руки в боки. И заиграли скрипочки-виолончели что было мочи. И они давай выплясывать, батюшки мои! Граф – раз, два – ножками выбивает, плечики подрагивают; Марья Дмитриевна – бац! – будто молотком каблуком в пол, юбками поворачивает, носом водит важно, но глаз-то лукавый, улыбается! Мы все обомлели: такая тётка серьёзная, а отплясывает – молодым фору даст. Молодёжь захлопала, старики смеются, кричат: «Браво, Марья Дмитриевна! Браво, граф!». Они в присядку – хлоп, хлоп, кружатся, пыхтят, но не сдаются, как два боевых слона, хе-хе! Закончили – друг другу поклонились, и нам реверанс. Аплодисменты, улюлюканье – вот уж скандал весёлый на весь дом, весь вечер потом только и говорили про их танец.

Однако не обошлось и без драм за кулисами. Молодые – они ж влюбчивы, сердечные дела тонкие… Наш Николай Ростов, уж поддатый малость, кружил в танцах то с одной барышней, то с другой. Была там кокотка одна – Жюли Карагина, богата и мила, глазки строит, флиртует. Николай, дурень, повёлся немножко – повертелся с Жюли, посмеялся. А Соня, его кузина и невеста по тихой договорённости, сидит в углу, губы закусила – ревнует страшно. Да и не только ревность – Вера же, старшая сестра Ростова, ехидна, ещё днём успела Сонечке нашептать: «Мол, не мечтай даже, родная, наша маменька тебя к Николаю не подпустит, не чета ты ему, бесприданница». Представляешь? Вера – девушка красивенькая, но характер ледяной, и любит слово неприятное сказать. Соня после тех слов как воды холодной хлебнула: ходила бледная. А тут ещё Николай с Жюли кружится, смеётся. Соня не вытерпела – слёзы градом, выбежала в садик за дом.

Наташка это мигом заметила – она ж Соню любила как сестру. Побежала следом: «Ты чего, Сонечка?». А та в платочек рыдает: «Я, Наташа, им помеха… Николай должен быть счастлив, я уйду в монастырь!» – в таком духе, жертвует собой, понимаешь? Наташа хоть и мала, а смышлёная дипломатка. Обняла Соню, носом к ее носу: «Дурёха ты, всё будет хорошо! Ща всё уладим, только не реви, а то глаза раскраснелись – красотой на нет сведёшь». Еле успокоила её, потом – марш к братцу. Николай сидит, хмурый тоже: видно, мать успела ему нагоняй дать, мол, нечего с Соней целоваться, барчук, женихайся на богатых. Да-да, матушка-графиня Любовь Ростова, добрая душа, но практичная: денег в семье мало, долги, а тут сын на бедной кузине жениться надумал – не-не, нельзя. Она ему резко так шепнула при гости: «И думать забудь о глупостях. Ждать тебя велела, и тебя, Соня, тоже касается!». Вот Николай и сидит весь побитый, злой на весь свет. Наташа – прямиком к матери: «Маменька, – говорит, – как вам не стыдно! Соня нам как сестра, вы ее обижаете…» И в слезы сама! Она ж артистка маленькая: раз – и слезинка, два – ручки дрожат. Графиня опешила: от собственной дочери такое услышать. А Наташа давит: «Вы ведь любите ее, как дочь, она для нас все сделала…» Ну, растрогалась мама, куда денется. Обняла Наташу: «Да ладно уж, может, и погорячилась…». Потом и Соню позвала, ту, бедняжку: «Прости, голубушка, просто Николай молод ещё… Ладно, живите дружно, дети, а там видно будет». Соня опять в слезы – но уже слезы счастья. Николай вбегает, тоже целует матушкину руку: «Простите, маменька, я дурак!». Все плачут, смеются, целуются – семейная буря улеглась. Наташа головы поднять не может от гордости: миротворец маленький! Марья Дмитриевна все это дело краем глаза видела и лишь ухмыльнулась в усы: мол, сами разбирайтесь, семьянинчики… Зато скандал замяли быстро, и гости ничего не прознали – думали, у Ростовых просто чувствительностью народ ударился под ночь.

А ночь уж поздняя, многие гости разъехались, кто-то в карты режется в сторонке, кто-то дремлет с перепоя. Тут я вижу – Анна Михайловна Друбецкая куда-то суетливо собирается. Помнишь, княгиня-вдова бедная, мать Бориса? Та ещё проныра, прости господи. Она весь вечер то шепталась с кем-то, то письма какие-то получала. Оказалось, прибежал слуга от старого графа Безухова (отец Пьера) с известием: граф-то совсем дурён, при смерти! А Анна Михайловна – она ведь ему как родственница дальняя и подруга семьи (и нос везде суёт, конечно). Она быстро сообразила: надо ехать проститься, и Пьера с собой тянуть – мол, единственный сын все-таки, пусть незаконный, но всё же. Пьер наш тут как тут: он в Москву только-только из Петербурга прибыл, уже успел влипнуть в приключение (помнишь ту историю с подвязанным к спине полицейского медведем? Вот за то его из столицы и сослали к отцу в Москву). Короче, сидел Пьер на этом празднике Ростовском – здоровяк тихий, улыбался, пил вино, радовался жизни, сам не свой после столичных скандалов. А тут Анна Михайловна ему в бок локтем: «Пьер, друг мой, немедленно поедем – батюшка твой помирает!». Он опешил: «Как? Отец? Да… конечно…» – и растерялся. Он парень добродушный, но вообще никакой, бесхребетный, куда потянут – туда и идет. Анна Михайловна это знает и вертит им как хочет. Хвать его под руку и к дверям. Пьер только успел со всеми расшаркаться да плащ накинуть – и айда вслед за этой железной леди.