Александр Лиманский – Лекарь Империи 22 (страница 15)

— Это называется внедрение, — спокойно сказала Зиновьева. — Денис подыграл магистру. Сделал вид, что купился, что обижен на Разумовского и готов перейти на сторону Канцелярии. Теперь Серебряный уверен, что у него внутри нашей команды есть свой человек. Лучший диагностический ум Империи, который будет сливать ему всё про планы Разумовского.

— А на деле, — Тарасов откинулся на стуле и хмыкнул с откровенным удовольствием, — на деле Грач будет сливать ему ровно то, что мы захотим, чтобы магистр знал. И фильтровать обратно всё, что магистр выболтает по неосторожности. Враг, который думает, что держит тебя за горло, расслабляется. А расслабленный враг, это болтливый враг.

Семён стоял и пытался переварить.

— Но… — он мотнул головой. — Зачем так сложно? Серебряный, это чужак, он влез в наш дом, начал нас вербовать. Мы могли бы просто выставить его за дверь! Всем составом! Я бы первый помог!

Тарасов засмеялся.

— Эх, Пончик. Наивный ты человек, и дай бог тебе подольше таким остаться. Выставить за дверь, это спустить пар. Приятно, громко и совершенно бесполезно. Серебряный, магистр Канцелярии, он за дверь выйдет и через час придумает новый заход, уже без предупреждения. А чтобы защитить шефа по-настоящему, надо знать, что эта контора затевает. Заранее. А для этого нужен свой глаз там, у них за пазухой. — Он кивнул на Грача. — Вот этот глаз.

Семён помолчал, переваривая. Логика в этом была. И всё-таки одно не давало ему покоя.

— Ладно, допустим, — сказал он наконец. — Но Серебряный, он менталист. Магистр-менталист, не последний человек в Канцелярии. Вы что, думаете, он нас прямо сейчас не слушает? Не читает? Он же выйдет, сядет в машину и просто вытащит из головы Грача всё, что тот на самом деле думает. Вы так просто его не переиграете, не те весовые категории.

— Не слушает, — сказала Лена.

Она произнесла это спокойно, как говорила всегда, и Семён обернулся. Лена стояла у двери, той, главной, что вела в коридор и держала ладонь у косяка, не касаясь. По её пальцам пробегало то самое мягкое зеленоватое свечение, которое Семён привык видеть у операционного стола.

— Я поставила блок на дверь, как только мы вошли, — сказала она. — Биомагический. Магистр может быть сколько угодно сильным менталистом, но через эту стену он не пройдёт, не подняв шума. А если попробует продавить, у всех в этой комнате разом пойдёт кровь из носа, у него самого в первую очередь. Мы заметим. Так что говорите свободно. Сюда он не заглядывает.

Семён смотрел на неё, на тонкую руку у дверного косяка, на спокойное лицо, и в груди у него поднималось что-то тёплое.

— А ещё, — добавила Зиновьева, и в голосе её прозвучала несвойственная ей нотка гордости, — наш главный козырь стоит вот тут, у двери, и скромно молчит. Сил у девочки, как у атомного ледокола. Канцелярия привыкла, что биокинез, это так, ассистенция у стола, тремор снять да рану придержать. Они её недооценивают. Все недооценивают. И это, господа, лучшее, что у нас есть.

— Это и правда лучший расклад, — кивнул Грач, снова берясь за карандаш. — Я сижу у Серебряного за пазухой, фильтрую то, что идёт от Канцелярии, и сливаю Илье всё важное, очищенное от их дезинформации. Магистр думает, что завербовал нашего лучшего диагноста. А получил канал, по которому к нему потечёт ровно то, что мы захотим ему скормить, — он усмехнулся, и в этой усмешке проступил прежний, колючий Грач. — Я, между прочим, рискую тут больше всех. Если он раскусит игру, по голове меня не погладят. Так что цените.

Семён обвёл их всех взглядом, высокомерного Грача, который только что сознательно полез в самую пасть, циничного Тарасова, прячущего за солдатскими шутками верность, которую не купишь, строгую Зиновьеву, гордящуюся своей командой, тихую Лену, державшую невидимую стену между ними и одним из самых опасных людей Империи. И его обида, бурлившая час назад, вдруг растаяла без следа, а на её месте разлилось другое, что-то теплое, заполнившее всю грудь.

Никто не предал. Никто и не думал предавать. Пока он стоял в коридоре, трясясь от ярости и считая себя единственным верным, эти люди уже выстроили тихую, умную оборону вокруг Ильи, без громких слов и красивых жестов. Они не митинговали. Они работали.

Семён вдруг с обжигающей ясностью понял, как сильно он за это время прикипел к ним ко всем. Эти люди стали ему теми, за кого идут в огонь не раздумывая, потому что знают, что за тебя пойдут так же.

«Стая», — подумал Семён, и слово это показалось ему правильным. Где каждый прикрывает каждого, и где чужак, сунувшийся к вожаку, нарвётся на всех сразу, даже если в моменте кажется, что стая разбежалась.

— Простите, — сказал он хрипло. — Я там, наговорил про вас… ну, в мыслях. Думал, вы его слушаете и молчите. Думал, я один тут… с принципами. А вы всё это время держали оборону, пока я геройствовал у автомата с газировкой.

— А мы молчали и слушали, как ты отдуваешься за всех, — закончил Тарасов и подмигнул. — И, между нами, отдулся ты знатно. «Засуньте в карман», это войдёт в историю Центра. Будем внукам рассказывать. Так что не кисни, Семён. Каждый сегодня сыграл свою партию. Грач, крота, Ленка, стену, ты, праведный гнев молодёжи. Без твоего гнева, кстати, спектакль бы не получился. Магистр должен был поверить, что мы перегрызлись, вот он и поверил, глядя на тебя.

— Садись, Пончик, — сказал Грач уже мягче. — Выдыхай и садись. У нас работы по горло, а шеф вот-вот вернётся от матери. Надо успеть свести всё, что мы вытянули из магистра, в одну сводку. Ты тоже пригодишься, ты на него вблизи смотрел, мог что заметить.

Семён сел. За общий стол, к своей стае.

Кабинет Шаповалова я помнил ещё интерном, те же книжные полки до потолка, тот же массивный стол, та же лампа под зелёным абажуром, дававшая свет, в котором тянет отложить скальпель и просто думать.

За этим столом меня когда-то распекали за самовольство, редко и скупо хвалили, учили ремеслу не по учебнику. Теперь я сидел напротив наставника как равный, и между нами на столе стояла бутылка коньяка, которой он ещё не коснулся.

Анну мы оставили в боксе под капельницей и под надзором ночной смены, она спала ровным медикаментозным сном, монитор держал стабильные цифры, и впервые за трое суток я уходил от её постели без камня на сердце.

Ррык лежал поперёк двери, Айла дремала на карнизе. Лучшей охраны не придумаешь. Я позволил себе выдохнуть и пойти за ответами, которые Шаповалов обещал мне ещё днём.

Шаповалов снял очки, потёр переносицу двумя пальцами, этот жест у него означал, что он собирается сказать трудное.

— С чего начать-то, — проговорил он. — Ладно. По порядку. Анна твоя, она местная, Илья. Муромская. Родилась и выросла здесь, в этом самом городе, в трёх остановках от больницы, в которой ты её сейчас откачиваешь.

Я молчал, не перебивая. Я давно научился, когда человек наконец решился говорить о том, что сорок лет держал в себе, любой вопрос может спугнуть.

— Мы росли в соседних дворах, — продолжал Шаповалов, глядя не на меня, а куда-то в полки. — Я был старше на пару лет, но в детстве это пропасть, а годам к семнадцати, уже так, мелочь. Хорошая была девчонка. Тихая, книжная, с глазищами на пол-лица, — он усмехнулся. — Была у нас, чего скрывать, и симпатия. Юношеская, чистая. Я ей портфель носил, она мне списывать давала по химии. Думал, дурак, что это навсегда. А потом она… закрылась. Резко, в один год. Перестала выходить во двор, на улице глаза в землю, мимо. А там и переехала вовсе. Я долго не мог понять, что стряслось.

— Что-то случилось? — не выдержал я.

— Я гадал об этом полжизни, Илья, — Шаповалов пожал плечами. — Думал по-всякому. То ли влюбилась в кого, то ли родители прижали, то ли беда какая в семье. Спросить-то не у кого было, она замкнулась, а я гордый, навязываться не стал. Юноша же, самолюбие. — Он горько хмыкнул. — Теперь-то понимаю, что причина была куда серьёзнее моих мальчишеских обид. Только тогда мне это и в голову прийти не могло.

Он наконец взялся за бутылку, свернул пробку, и по кабинету пошёл тёплый коньячный дух.

— Потом-то мы пересекались, — он разлил по двум пузатым бокалам, на два пальца, не больше. — Я уже работал тут, а она изредка приходила на обследования. Вежливо здоровались, и только. Была замужем, кольцо видел, а мужа ни разу. Ни на одном приёме, ни разу не привела. Я тогда не придал значения, мало ли, — Шаповалов покачал головой. — Хотя странно ведь, если вдуматься. Женщина ходит на обследования годами и всегда одна. Ни мужа, ни родни, ни подруги в коридоре. Будто и нет вокруг неё никого. Я списывал на её замкнутость, она с юности такая была, нелюдимая. А теперь думаю, может, ей просто некого было показывать. Может, прятала всех, кто рядом, как её саму когда-то прятали.

Он пододвинул мне бокал.

— А потом по городу пополз слушок про какого-то учёного из имперских, который сбежал за границу и которого ищет вся Канцелярия. Радулов. Я и это пропустил мимо ушей, мне ли, хирургу, дело до шпионских страстей. — Он горько усмехнулся. — А годы спустя ко мне в отделение пришёл зелёный интерн Разумовский. Толковый до невозможности, наглый, с руками от бога, таких один на тысячу. Я на тебя смотрел и иногда ловил себя на странном чувстве, будто видел тебя раньше. Что-то в повороте головы, в том, как ты хмуришься над картой. Списывал на возраст. Мало ли в Муроме людей, мало ли похожих лиц, — он поднял на меня глаза. — Только теперь вот всё сошлось, Илья. Один к одному. Ты на неё похож, парень. На ту девочку с глазищами, которой я портфель носил. Я никак не мог понять, кого ты мне напоминаешь, а это была она.