Александр Лиманский – Лекарь Империи 22 (страница 14)

Не знаю, что она увидела в этот миг. Сына, которого помнило её тело? Чужого мужчину, склонившегося над ней? Или просто первое лицо после долгого сна? Я никогда этого не узнаю и никогда не спрошу.

Но это мгновение, чем бы оно не было, стоило всего, что я поставил на кон за последний час. Гепарина, тридцати миллиметров давления и собственной дрогнувшей над её шеей руки.

Она была жива. И была в сознании.

Осмысленность утекла из её глаз и вместо неё наползло что-то другое, пустое и стеклянное. Зрачки снова поплыли. Анна под маской захрипела, замычала без слов. Её руки, только что безвольные, задвигались опять, но иначе, не в судороге, а в слепом, паническом порыве. Она потянулась к лицу, цепляя кислородную маску, рванула катетер на шее, забилась, выгибаясь от любого прикосновения.

Постгипоксический делирий. Мозг, переживший кислородное голодание и вынырнувший в хаос боли, света и чужих рук, не понимал, где он и кто вокруг, и отвечал на мир единственным доступным способом.

Ужасом.

Я знал этот синдром, видел его у каждого второго, кого вытаскивали с долгой гипоксии, кора, обескровленная и оглушенная, она теряет на время высшие функции и обнажает то, что под ними, древний животный мозг, для которого всякий, кто склонился над тобой, есть хищник, а всякая трубка в теле, это рана.

Это пройдёт. Через часы или сутки, когда нейроны отдышатся, она вернётся. Но прямо сейчас передо мной билось существо, не узнающее ни сына, ни лекаря, ни собственного имени, и помочь ему можно было одним, выключить этот ужас и дать мозгу досыпать в тишине.

— Анна, — Шаповалов подался к ней через кровать, перехватил её запястье, не давая выдрать катетер, и громко заговорил, с надломом в голосе, какого я у него никогда не слышал. — Анна! Слышишь меня? Успокойся, ты в больнице, ты в безопасности! Это я, это Игорь!

Анна повернула к нему стеклянные глаза.

И с неожиданной, нечеловеческой силой вырвала руку из его хватки. Издала низкий, животный звук, какой не издаёт человек в сознании и шарахнулась от Шаповалова всем телом, вжимаясь в противоположный край кровати, глядя на него, как на врага, на того, кого боятся до глубины костей.

Времени осмыслить эту реакцию у меня не было.

— Отойдите, Игорь Степанович.

Я взял его за плечо и твёрдо отвёл от кровати. Он оглушенный подался назад, я занял его место у изголовья.

— Вы перекрываете доступ к пациенту. У неё постгипоксический делирий, она не понимает ни слова и видит в вас угрозу. Любое лицо вплотную, для неё сейчас, это нападение. Отступите и не нависайте.

Я говорил, а руки уже работали. Мягко перехватил её запястья, чтобы не травмировать, но надёжно, прижал к матрасу, поймал взгляд, которого в ней не было.

— Ника. Дексмедетомидин, микроструйно, начальная доза. Не пропофол, нам не нужен глубокий наркоз, нам нужно снять возбуждение и дать мозгу досыпать естественно. Грузим мягко. Мозг должен восстанавливаться во сне, а не биться в панике.

— Ставлю дексдор, — Ника уже набирала препарат и подключала шприцевой насос к линии. — Скорость по весу. Пошёл.

Несколько секунд ничего. Потом возбуждение начало отпускать. Метания Анны замедлились, тело стало тяжелеть и расслабляться. Стеклянный взгляд подёрнулся, веки опустились до половины и закрылись совсем. Хриплое дыхание под маской выровнялось, стало ровным. Она уходила в сон, не в кому, не под наркоз, а в обычный медикаментозный сон, из которого выходят отдохнувшими.

Дальше я работал не позволяя себе ни единой лишней мысли. Проверил зрачки. Равные, реагируют на свет, симметрично, и эта симметрия сказала мне больше любого монитора. Ствол цел, грубого повреждения нет, кровоизлияния, которого так боялся Шаповалов, не случилось.

Прослушал дыхание фонендоскопом, чисто, проводится во все отделы, хрипов нет, аспирации при экстубации не произошло. Свёл параметры, давление подтянулось на вазопрессоре до девяноста на шестьдесят, и я начал осторожно сбавлять норадреналин, по чуть-чуть, проверяя, держит ли она сама.

Держала. Пульс осел до ста, потом до девяноста, выровнялся. Сатурация под маской встала на девяноста шести и не падала. Снял с шеи отработавший плазмаферезный катетер, медленно, прижимая место вкола пять минут по часам, потому что гепарин ещё гулял в крови и дырка в яремной могла кровить.

Прижал, заклеил давящей повязкой. Перевёл кислород с маски на носовые канюли, на низкий поток, дав ей дышать самой почти без поддержки. Зафиксировал на бумаге время, дозы, по графам, разборчивым почерком, потому что эту карту будут читать другие, и читать внимательно. Руки делали всё сами, точно и быстро, я был благодарен им за то, что они не оставляли в голове места ни для чего, кроме работы.

Потому что работа кончилась.

Анна спала. Живая, обратимая, со стволом, который ответил, и корой, которая на мгновение узнала моё лицо. Мониторы перешли с воя на ровный писк. И в этой наступившей тишине, вытирая руки, я наконец додумал мысль, которую отложил.

Час назад в этом боксе Шаповалов дёрнулся на фамилию Радулова, на фамилию, которую при нём не называли отцом. Только что, над бьющейся в делирии Анной, у него вырвалось «Это я, это Игорь!», звал он так, как зовут по имени не пациента в палате, а кого-то очень своего, привязанность к кому держат под замком.

А Анна, не узнавшая в горячке ни сына, ни лекаря, ни собственного имени, она шарахнулась именно от него. Не от меня, чужого ей мужчины над её постелью. От Игоря.

От того единственного лица, которое её древний, обнажённый делирием мозг выхватил из всех и пометил как угрозу. Память тела глубже памяти ума, кора молчала, а что-то под ней узнало Шаповалова и испугалось.

Три обломка легли друг к другу, и то, что из них собралось, мне не понравилось.

Между моей матерью и моим наставником лежало общее, давнее прошлое, и, судя по реакции Анны, не из светлых. Сколько я знал Шаповалова, столько он молчал об этом.

Гонял меня по дежурствам, вытаскивал из передряг, рекомендовал в Мастера, и ни разу, ни единым словом не обмолвился, что знаком с женщиной, которая дала мне это тело. Молчание только что треснуло в боксе.

Я бросил полотенце в лоток, повернулся и посмотрел на наставника.

Шаповалов стоял у дальней стены, раздавленный, с опущенными плечами, сдавший лицом, и смотрел на спящую Анну так, что одного этого взгляда хватило бы для приговора. В боксе слышался только писк мониторов и его тяжёлое, загнанное дыхание.

— Пойдёмте, Игорь Степанович, — сказал я. Голос мой был ровным и холодным, и от этой ровности он вздрогнул сильнее, чем от крика. — Наш вечер с коньяком начинается прямо сейчас.

Он медленно поднял на меня глаза.

— Вы ведь знали её, верно? — сказал я. — Не «знали о ней». Знали её.

Глава 7

Коровин довёл их до конца коридора и толкнул дверь.

Семён замешкался на пороге, сбитый с толку. Минуту назад они вышли из этой комнаты, оставив там магистра, барона и весь этот гадючник, а теперь Коровин завёл их обратно.

Серебряного не было. Не было ни менталистов, ни барона, ни давящей тяжести, от которой час назад трескался воздух. За столом сидели трое, Зиновьева, Тарасов и Денис Грач.

Семён остановился.

Грач поднял голову, и Семён не узнал его второй раз за день. От подавленности, потухшего взгляда не осталось ничего. Грач сидел легко, откинувшись, глаза у него были прежние, острые, насмешливые и цепкие, в которых работала мысль на полной скорости. Перед ним лежал распечатанный лист, и он что-то черкал на полях карандашом. Вся его поза, весь вид говорили об одном, этот человек никого не предавал. Он был занят чем-то важным и собой вполне доволен.

— А, Пончик, — сказал Грач, не отрываясь от листа. — Заходи, не топчись. И дверь прикрой, дует.

Семёна передернуло от старой клички. Он уже давно не был Пончиком и его так никто не называл. Но Грач много времени проводил в больнице, помогая своему отцу. И, видимо, нахватался от персонала.

— Ты… — Семён задохнулся. Внутри у него всё ещё клокотала обида, и она никак не стыковалась с человеком, который сидел перед ним и преспокойно черкал в листочке. — Ты сейчас сидел рядом с Серебряным. Ты сказал, что мы идём не туда. Я слышал своими ушами!

— Слышал, — согласился Грач. Отложил карандаш. — И отлично отыграл свою роль, Величко, за это спасибо. Если бы ты не вскипел и не послал магистра так натурально, он бы засомневался. А так, поверил. Поверил, что команда раскололась, что молодёжь рвёт и мечет, а я тихонько перешёл к нему. Именно это мне и было нужно.

— Какую роль? — Семён переводил взгляд с Грача на Зиновьеву, на Тарасова, и ничего не понимал. — Какую, к чёрту, роль?

Грач вздохнул, как вздыхает учитель над непонятливым, но любимым учеником, и развернулся к нему всем корпусом.

— Сядь, Семён. И послушай, раз уж ты теперь в деле. Когда Серебряный завёл свою песню про «холодный рассудок» и «не туда», я понял, чего он хочет на самом деле. Ему мало просто надавить на Илью снаружи. Ему нужен свой человек внутри Центра, глаза и уши у нас за спиной. И раз уж он всё равно будет такого вербовать, я решил, пусть лучше завербует того, кто играет за нас. Меня. Подставился сам, добровольно. Изобразил обиженного гения, которого шеф недооценил, благо в эту легенду охотно верят, у меня репутация подходящая.