Александр Лиманский – Лекарь Империи 22 (страница 13)

Разумовский научил его не только держать скальпель. Он научил его не отводить глаз.

Глава 6

— Знаете что, магистр, — сказал Семён. — Засуньте своё предложение себе… в карман. И деньги ваши, и оборудование, и защиту Канцелярии, туда же. Всё скопом. Я не знаю, что вы там не поделили с Императором и Ильёй Григорьевичем, мне плевать. Но я скажу вам, кто такой Разумовский. Это человек, который вытащил меня, когда я был трусливым хомяком и считал себя пустым местом. Который из «Пончика», прятавшегося за чужие спины, сделал хирурга, оперирующего без права на ошибку. Который не бросает пациентов, ни живых, ни мёртвых, никаких. Вы тут красиво считали, сколько недель он провел рядом со мной. А я вам скажу, мне хватило и тех недель. Потому что он не часы рядом стоял, он показал, каким лекарем можно быть, и я теперь без этого не смогу. И если выбор, он или ваша тёплая кормушка, то я выбрал ещё в ту минуту, как вы открыли рот. А ты, — он повернулся к Грачу, и горло перехватило, — а с тобой, Денис, я даже разговаривать не хочу. Я тебе верил.

Серебряный не дрогнул. Он смотрел на Семёна с тем же ровным, доброжелательным вниманием, с каким держался все время, и только в самой глубине его глаз что-то отметилось, занеслось в невидимый реестр, будто магистр поставил против фамилии «Величко» аккуратную галочку и пошёл дальше. Это было хуже крика и хуже прямой угрозы. Так смотрит человек, для которого чужая дерзость даже не оскорбление, всего лишь информация, которую он запомнит и при случае использует.

А Грач при словах «я тебе верил» опустил глаза. Коротко, на один удар сердца, но Семён сквозь ярость это заметил и опять споткнулся о несоответствие, предатель, добившийся своего, так глаза не опускает.

Он развернулся и пошёл к двери, не дожидаясь ответа, не глядя, как меняется лицо магистра. И только у самого порога, обернувшись на миг, зачем, он и сам не знал, поймал взгляд Грача. Тот смотрел ему вслед, и в этом взгляде не было ни торжества, ни вины перебежчика. Было что-то другое, быстрое, почти неуловимое, словно Грач хотел что-то сказать и не мог, и просьба эта читалась в одних глазах. Семён не понял. Слишком зол был, чтобы разбираться в чужой мимике. Он отвернулся и вышел.

Лена поднялась следом немедленно, без раздумий, и вышла за ним.

Дверь ординаторской захлопнулась за их спинами.

Зиновьева, проводив их глазами, медленно поднялась и сказала магистру, что предпочитает дождаться возвращения Разумовского и услышать вторую сторону, прежде чем делать выводы, и вышла следом. Тарасов остался сидеть, мрачно вертя в пальцах сорванный пластырь, и буркнул, что он, может, и коновал, но не из тех, кто перебегает, пока командир спасает мать в соседнем корпусе. Коровин в торце стола всё с тем же каменным лицом достал из кармана телефон и что-то коротко в нём набрал.

В коридоре Семёна начало трясти.

Только теперь, когда схлынул запал, тело догнало то, что сделал разум, руки ходили ходуном, сердце колотилось где-то у горла, в ушах звенело. Он прислонился к прохладной стене, выдохнул, попытался унять дрожь в пальцах и не смог.

— Когда Илья Григорьевич узнает, — выговорил он, и собственный голос сорвался, — этому Серебряному не поздоровится. Магистр он или не магистр. А Грачу… Грачу я лично всё выскажу. Предатель.

— Идём. — Лена взяла его под локоть и повела по коридору. Подвела к автомату с напитками, опустила монету, нажала кнопку. Внизу с грохотом упала жестянка. Лена нагнулась, достала, открыла и сунула Семёну в руку. — На. Пей.

— Что это?

— Сладкая газировка. Глюкоза. Сахар поможет снять стресс, у тебя сейчас адреналин до потолка. Пей, не спорь.

— Какой стресс! — огрызнулся Семён, но банку взял. — Я в порядке. Я зол, это другое.

— Это одно и то же, Сёма. Выброс катехоламинов, тахикардия, тремор, сухость во рту. Ты сейчас по всем признакам, пациент в остром стрессовом ответе. И я тебя лечу тем, что есть под рукой. — Она впервые за весь день слабо улыбнулась. — Глюкозой из автомата.

Семён сделал глоток. Сладкое, газированное, оно и вправду чуть осадило колотящееся сердце, или ему так показалось. Он привалился затылком к стене и закрыл глаза.

Лена посмотрела на него, и Семён, приоткрыв веки, увидел в её глазах то, чего совсем не ожидал. Не тревогу за него, не укор за вспыльчивость. В них стояло откровенное, нескрываемое восхищение.

— Сёма, — сказала она тихо. — Меня саму всю трясёт, посмотри. — Она протянула ладонь, и пальцы её заметно подрагивали. — Ты хоть понимаешь, что ты только что сделал? Ты прямым текстом, послал Магистра Канцелярии Его Императорского Величества. Одного из самых страшных людей Империи. Сказал ему засунуть предложение в карман. Я думала, у меня сердце остановится.

Семён моргнул. До него медленно, толчками, начало доходить, что именно он только что натворил. Не поспорил, не возразил, послал. Магистра. При всех.

— А если он теперь… — Семён осёкся, и холодок пробежал по спине, уже трезвый. — Лен, он же может нам это припомнить. Он такой человек, что припомнит. Я под тебя тоже подставился, ты ведь вышла со мной, он и это запишет.

— Пусть пишет. — Лена пожала плечами, и в этом жесте было больше спокойствия, чем Семён от себя ждал бы в её положении. — Я вышла, потому что захотела выйти. Сидеть там и слушать, как продают Илью Григорьевича, я бы всё равно не смогла, рано или поздно встала бы сама. Ты просто успел первым. — Она помолчала и добавила тише. — И знаешь, я рада, что первым. Я бы так не сумела. Я бы начала спорить, доказывать, искать слова. А ты просто встал и сказал, как есть. Иногда это единственно правильно.

Напряжение отпустило, оставив после себя странную лёгкую пустоту и глупое, почти мальчишеское веселье. Он посмотрел на банку в руке, потом на Лену, и неожиданно для себя улыбнулся.

— А ведь правда послал, — сказал он. И сделал большой, жадный глоток газировки. Сладкое ударило в нёбо, пузырьки защипали горло, и Семён вдруг нервно, освобожденно расхохотался, как смеются после того, как опасность миновала, а ты остался цел и даже, кажется, не посрамил себя.

К автомату неспешно, вразвалку подошёл Коровин.

Он был совершенно невозмутим. Выудил из кармана мелочь, опустил в прорезь, и автомат с лязгом выдал ему плитку шоколада. Коровин подобрал её, осмотрел, удовлетворенно крякнул.

— Ну вы двое и отожгли там, конечно, — сказал он, неторопливо разворачивая обертку. — Давно я такого концерта не видел. Пончик-то наш как вырос, а?

Семён вспыхнул заново.

— Уж лучше отжечь, — отрезал он, — чем сидеть там, как некоторые, с каменным лицом и молча слушать, как чужой человек вместе с Грачом плетёт заговор против Разумовского! Вы вообще на чьей стороне, Захар Петрович?

Коровин откусил угол шоколадки, не торопясь прожевал, и в усах его пряталась усмешка.

— Остынь, парень, — сказал он добродушно. — Допивай свою шипучку и остынь. Никто там не плетёт заговоров против твоего Разумовского. Вот совсем никто.

Семён и Лена переглянулись, сбитые с толку.

— Как это — никто? — Семён аж задохнулся. — Захар Петрович, мы там оба сидели! Своими ушами слышали! Магистр прямым текстом предлагал нас купить, а Грач сказал, что мы идём не туда!

— Не темните, Захар Петрович, — поддержала Лена, нахмурившись. — Что вы такое знаете, чего не знаем мы?

Коровин дожевал, аккуратно свернул обёртку, сунул в карман. Загадочно усмехнулся и кивнул в дальний конец коридора, где сворачивал боковой проход к ординаторской.

Семён переглянулся с Леной. У неё на лице было то же, что он чувствовал сам, полная растерянность. Мгновение назад мир был ясным и злым, вот предатель Грач, вот паук Серебряный, вот они двое, единственные верные. А теперь старый фельдшер стоял перед ними, жевал шоколадку и спокойно разваливал эту ясность одной фразой.

— Захар Петрович, — Семён попытался зайти ещё раз, медленнее. — Объясните по-человечески. Если никто не плетёт заговор, то что это было? Грач сел рядом с магистром. Грач сказал «не туда». Я что, оглох?

— Не оглох. — Коровин уже двинулся по коридору, и говорил, не оборачиваясь, через плечо. — Всё ты правильно слышал, парень. Слышал, да не понял. А это, знаешь, разные вещи. Можно всю клинику наизусть выслушать и диагноз прозевать, тебя ли учить.

Лена нагнала фельдшера, Семён за ней, на ходу комкая в кулаке пустую банку. В груди у него ярость мешалась теперь с чем-то ещё, с тем неуютным предчувствием, что он, кажется, и вправду чего-то не разглядел, что картинка, была сложена не им и не для него.

— И куда мы идём? — спросил он в широкую спину Коровина.

— Увидишь. Тут недалеко.

Семён переглянулся с Леной ещё раз и двинулся следом. Злость в нём не прошла, но к ней примешалось теперь жгучее, почти болезненное любопытство, то самое, что гнало его за каждым непонятным симптомом, пока не доберёшься до сути. Коровин что-то знал. Что-то, переворачивавшее всю сегодняшнюю историю с ног на голову, и старый хитрец нёс это знание в себе с тем же каменным лицом, с каким сидел весь сбор. Семён готов был поклясться, что и это каменное спокойствие за столом было не безразличием. Чем тогда?

Коровин свернул в боковой проход и, не оглядываясь, зашагал к неприметной двери в самом конце.

Взгляд был мутным, плавающим, зрачки гуляли несфокусированно, не цепляясь ни за что. Они проехали по потолку, по стойке с аппаратами, по лицу Ники и остановились на мне. На мгновение, на одно только мгновение, в этих глазах мелькнуло что-то осмысленное, что-то, что увидело меня и узнало во мне человека, и я перестал дышать.