Александр Лиманский – Лекарь Империи 22 (страница 17)

— Три часа, — сказал я. — От Натальи ни на шаг. Телефон в руке, на громкой. Увидишь что-то странное и сразу звонишь мне, не геройствуешь. Договорились?

— Договорились, муж мой тревожный, — в голосе её улыбка мешалась с нежностью. — Целую. Спаситель свекровей.

Она отключилась, а я ещё постоял с телефоном в руке, давя нехорошее, тянущее чувство под рёбрами. Потом списал его на усталость и пошёл через двор к Центру.

В ординаторской Центра меня встретила вся команда, в полном сборе, и от одного этого зрелища на душе чуть отпустило. Грач сидел во главе, там, где недавно, как мне доложили на ходу, восседал Серебряный, и сам этот пересменок показался мне добрым знаком. Семён вскочил было, но я махнул, сидите.

Прямо в эту минуту, в тёплой ординаторской, под зелёной лампой, среди своих, отбившихся от магистра и не дрогнувших, можно было позволить себе пять минут обычной лекарской рутины. Той самой, ради которой всё и затевалось, ради скучных сводок по тяжёлым, ради сахара, который держим, ради тромбоцитов, которые растут. Я даже не догадывался, как недолго продлится это затишье.

— Все молодцы, — сказал я, садясь. — Денис, спасибо, что прикрыл, пока меня не было. А теперь докладывайте обстановку. Что у нас по тяжёлым? Зиновьева, начинай.

— По реанимации, — Зиновьева открыла журнал. — Кроме Анны, двое. Девочка, четырнадцать лет, марсельская лихорадка, стабильна, доксициклин работает, температура нормализовалась, тромбоциты растут, переводим из реанимации завтра. Мужчина пятидесяти лет, диабетический кетоацидоз, поступил ночью, выведен из комы, сахар держим в коридоре, ацидоз скомпенсировали…

Я слушал вполуха, и мысли мои были не здесь. Они были в двух местах разом, в реанимации, где под капельницей дексдора спала моя мать, и где-то на улицах вечернего Мурома, где ехала по своим делам моя жена.

Тянущее чувство под рёбрами, которое я отогнал во дворе, вернулось и поселилось основательно. Я списывал его на усталость, на коньяк, на трое суток без сна. Чуйка, говорил я себе, иногда просто шумит вхолостую, как старый монитор с севшей батарейкой. Не каждое нехорошее предчувствие сбывается.

Это сбылось.

Договорить она не успела.

Дверь ординаторской распахнулась с грохотом, ударившись о стену так, что задребезжали стёкла в шкафу.

На пороге стоял Игнатий Серебряный.

Я не сразу его узнал. Галстук сбит набок, верхняя пуговица сорочки расстёгнута, волосы в беспорядке, грудь ходит ходуном, он бежал по лестнице, не жалея себя. А в глазах магистра, человека, которого я не видел потерявшим самообладание, стояла чистая, неприкрытая паника.

За столом все замерли. Я увидел, как переглянулись Грач с Зиновьевой, как подобрался Тарасов, как Лена медленно, незаметно для чужого глаза, повела рукой к краю стола, готовая ставить блок и защищать.

Они все знали этого человека уже только с одной стороны, холодного и расчётливого. И вид всесильного в панике подействовал на ординаторскую страшнее любой угрозы. Если этот человек так напуган, значит, случилось что-то, чего боятся даже магистры Канцелярии.

— Где Анна⁈ — выдохнул он.

— В реанимации, — я медленно встал. — Под охраной. Магистр, что случилось?

Он шагнул ко мне через всю ординаторскую, и на миг мне показалось, что он схватит меня за грудки. Я успел заметить, что руки у него дрожат, у менталиста, у человека, который мысли читает на расстоянии, тряслись руки.

— Анна! — голос его сорвался. — Срочно! Мне нужно к ней, немедленно! Веди!

Глава 8

Я шагнул ему навстречу и упёрся ладонью в грудь.

Под рубашкой у магистра колотилось сердце, частило за сотню, толчками отдавая в мою ладонь. Серебряный, человек, при котором всегда хотелось проверить, дышит ли он вообще, сейчас дышал так, что я ловил каждый его вдох кожей.

Зрачки расширены во всю радужку, на висках испарина, верхняя пуговица сорочки сорвана с мясом. Это тело я читал привычно, как читают карту тяжёлого больного, и оно докладывало мне одно — человек бежал сюда не затем, чтобы продолжить старый торг.

— В эти игры я не играю, Игнатий, — сказал я и руки не убрал. — Сначала вы говорите мне, в чём дело. Здесь, при моей команде. А потом я решаю, куда мы идём.

— Уберите руку, Разумовский, — голос у него сел. — У нас нет на это секунд.

— Значит, найдите слова покороче.

За моей спиной молчала ординаторская, и это молчание стоило послушать. Я не оборачивался, но видел их боковым зрением. Зиновьева застыла над журналом с занесённой ручкой. Тарасов медленно отодвинул стул и встал, опустив руки вдоль тела, как встают перед дракой.

Семён смотрел на магистра во все глаза, бледный. Лена уже стекла к двери и держала ладонь у косяка. И только Грач сидел как сидел, откинувшись, и переводил с Серебряного на меня свой быстрый, цепкий взгляд, в котором крутилась мысль на полных оборотах.

Они знали этого человека с одной-единственной стороны. Холодный, всё просчитавший, выдающий слова по капле. И вид всесильного магистра в панике подействовал на ординаторскую страшнее любой прямой угрозы. Если уж он напуган, значит, на нас валилось что-то, чего боятся даже в Канцелярии.

Дипломатия слетела с Серебряного разом, вместе с недомолвками и фирменной выдержкой, и под ней оказался просто очень напуганный человек.

— Аномальная ментальная активность, — заговорил он быстро, глядя мне в глаза. — Класс угрозы «А», высший. Мои операторы засекли выброс четверть часа назад. Он висит прямо над вашим хирургическим корпусом, над крышей, и растёт. Я таких показаний не видел ни разу за всю службу. Мы считаем, что это Радулов. Что он начал штурм.

Я слушал, и внутри у меня всё подбиралось, складка за складкой, как подбирается перед операцией.

Класс «А» в его исполнении не означал ничего хорошего. Это был не блеф и не повод выманить меня в коридор. Человек, который врёт лицом и голосом лучше всех в Империи, сейчас не врал, и я видел это так же ясно, как вижу синюшность на губах сердечника. На этом политика кончилась и началась война — прямо над головами у моих пациентов.

— За мной, — сказал я и убрал руку. — Денис, на тебе Центр. Никого не впускать, никого не выпускать, пока я не вернусь.

— Сделаю, — обронил Грач, и я поймал, как Серебряный коротко глянул на него.

— Лена, остаешься на двери, — добавил я. — Что бы ни случилось, держи Центр запертым.

Она молча кивнула, не отрывая ладони от косяка. По её пальцам прошло знакомое зеленоватое тление, то самое, которое я привык видеть у операционного стола.

Я вышел в коридор первым.

В коридоре было пусто, горел дежурный свет, пахло мастикой и спиртом, обычной ночной больницей, и от этой будничности тревога делалась только гуще. Мы шли быстрым шагом, почти бежали. Серебряный держался рядом, двое его менталистов на полшага позади, я слышал их дыхание и мягкий топот казённых ботинок по линолеуму.

— Сигнал не двигается, — говорил магистр на ходу, и голос у него выровнялся, он всегда собирался, переходя к делу. — Стоит над крышей корпуса, как грозовая туча перед разрядом. Мы прочесали периметр трижды. Двор, кровлю, подвалы, теплоузел и морг. Пусто. Физически там нет ни одного человека, ни одного духа, ни единой закладки. А давление растет каждую секунду.

— Менталист способен бить с расстояния?

— На такой мощности и сквозь нашу защиту? — он мотнул головой. — Нет. Чтобы продавить мои щиты, ему нужно стоять во дворе и держать контакт. А во дворе пусто, я вам говорю.

Мы миновали пост сестры. Девочка вскинулась было из-за стойки, увидела меня, увидела чужих в штатском за спиной и осеклась под моим коротким взмахом — сиди, не наше дело.

За первой же дверью кто-то ровно дышал под кислородом. За второй пикал монитор. В реанимации, мимо которой мы шли к угловому боксу, лежали мои тяжёлые, те самые, по которым час назад Зиновьева читала сводку. Полный корпус живых людей, отвоёванных, недолеченных, спящих после операций, и над всеми ними, по словам магистра, наливалась грозой неизвестная сила.

В ушах у меня нарастал гул, тонкий, на пределе слышимости, от которого хотелось потрясти головой и сглотнуть. Я списал бы его на трое суток без сна, если бы не видел, что Серебряный морщится точно так же и трёт висок костяшкой.

— Вы тоже слышите, — сказал я.

— Все слышим, — отозвался один из менталистов, молодой, белобрысый, с лицом отличника. — Уши закладывает. Как перед грозой.

Фырк сидел у меня на плече и для разнообразия молчал, вцепившись коготками в воротник, и это молчание пугало меня сильнее любого его трёпа. Пушистый засранец трепался даже на похоронах. Раз притих, значит, чуял что-то, чему не находил привычной ехидной подписи.

— Двуногий, — наконец проскрипел он мне в ухо, тихо, не на публику. — Мне это не нравится. Совсем. Тут не пахнет дракой. Тут пахнет тем, как кто-то очень большой набирает полную грудь воздуха перед тем, как заорать.

— Утешил.

— Я всегда утешаю. Это у меня дар такой.

На бегу меня нагнала и ужалила совсем другая мысль, не к месту, как они всегда и приходят. Ника. Она сейчас где-то в вечернем городе, у отца или в нашем доме, с Натальей под боком, в тех трёх часах ненастоящей человеческой жизни, которые я ей выторговал.

Если Серебряный прав и сеть бьёт по больнице, чтобы достать Анну, то где гарантия, что вторая рука Радулова не тянется в эту самую минуту к моей жене. Сделать с этим прямо сейчас я не мог ничего, а раздваиваться в кризисе — лучший способ угробить всех разом. Я загнал мысль о Нике поглубже и толкнул дверь реанимации.