Александр Лиманский – Лекарь Империи 22 (страница 18)

И попал в полную тишину.

То есть не в тишину, в реанимации тишины не бывает. Мерно попискивал монитор, шипел увлажнённый кислород, гудел инфузомат, где-то капала вода в раковину. Но это была та самая рабочая, ровная, осмысленная тишина отделения, в котором всё под контролем, и она ударила меня сильнее, чем ударил бы крик.

Мы забежали в больницу и поднялись на этаж.

Бокс Анны был последним, угловым, за стеклянной перегородкой. Ррык лежал поперёк двери огромной рыжей горой, грива с искрами стекала на пол, и при моём появлении лев только приподнял башку. Айла дремала на карнизе серебристым комком сложенных перепонок. На мониторе у изголовья ровно бежала кривая.

Пульс шестьдесят два. Сатурация девяносто восемь. Давление сто на шестьдесят, чуть низковато, как и положено под дексдором. Грудная клетка поднималась и опадала сама, без аппарата, в том ровном ритме, который мы трое суток отвоёвывали у неё по миллилитру кислорода, по миллиграмму препарата.

Шаповалов сидел у кровати на табурете и заполнял карту. Услышав, как хлопнула дверь, он поднял голову, увидел меня, увидел чужих менталистов за спиной, и брови у него поползли вверх.

— В чём дело? — он отложил ручку. — У нас всё стабильно. Полчаса как стабильно, цифры лучше некуда. Чего вы ломитесь, как на пожар?

Серебряный не ответил ему. Он встал посреди бокса, закрыл глаза, поднял лицо к потолку и застыл, и я понял, что он вслушивается в мир тем чувством, каким менталисты его читают. Кожа на его лице теряла остатки краски на глазах.

— Оно здесь, — проговорил он. — Прямо здесь. Я стою под ним.

— Под чем? — Шаповалов поднялся с табурета. — Игнатий, тут больной человек, а вы…

— Лукумон, — Ррык перебил его басом, от которого дрогнули ампулы в лотке. Лев поднялся, и в материальной форме он занял собой половину бокса, башка под потолок, лапы шире моего шага. Ноздри его раздувались. — Воздух на вкус как озон. Что-то давит сверху, давит ровно, без злобы. Я чую давление, но не чую врага. Откуда оно прёт, не пойму, и это мне очень не нравится.

Айла на карнизе развернула перепонки и тоже подняла мордочку к потолку.

Серебряный открыл глаза. Решение читалось у него на лице.

— Я не стану разбираться, откуда оно прёт, под открытым небом, — сказал он жёстко и обернулся к своим. — Протокол «Абсолютная Эгида». На бокс. Немедленно.

Менталисты переглянулись. Белобрысый запнулся.

— Магистр, это полная глухота, мы сами под куполом ничего не…

— Исполнять.

Они встали по углам бокса, лицом друг к другу, развели руки ладонями вперёд. Воздух между ними сгустился, налился мутной голубизной, и от стены к стене, выгибаясь под потолком, протянулся мерцающий купол. Он замкнулся над кроватью Анны с тихим, почти музыкальным звоном, отрезав нас впятером, считая больную, от остального мира.

В ту же секунду бокс тряхнуло.

Тряхнуло коротко и сильно, как от близкого взрыва. Зазвенели стёкла в перегородке, подпрыгнули и раскатились по полу ампулы из опрокинутого лотка, стойка с инфузоматами качнулась, и капельница над кроватью пошла гулять маятником. Я поймал её за штатив и удержал. Под подошвами ощутимо дрожал пол.

— Что за чёрт, — выдохнул Шаповалов, хватаясь за спинку кровати. — Землетрясение? В Муроме отродясь не трясло.

Тряхнуло снова, и на этот раз дрожь не унялась, она пошла ровным нарастающим гудом, от которого заныли зубы. Монитор сорвался со своего писка на тревожный вой.

Я скользнул по нему взглядом, на чистом рефлексе. Пульс семьдесят восемь. Восемьдесят два. Кривая ползла вверх.

— Мне нужны глаза снаружи! — крикнул Серебряный, перекрывая гуд. — Под куполом мои операторы оглохли, я их не слышу! Кто-нибудь, наверх, на крышу, посмотреть, что там творится!

— Я посмотрю, Лукумон!

Айла сорвалась с карниза серебристой искрой, метнулась к стене и просочилась сквозь бетон, как вода сквозь марлю, оставив за собой только тающий росчерк. Купол её пропустил, на своих он не реагировал.

Ррык переступил лапами, прижал уши и зарычал на потолок, низко, утробно, шерсть на загривке встала дыбом.

— Держится? — Серебряный шагнул к белобрысому. — Щит держится?

Менталист стоял с вытянутыми руками, и по лбу у него катился пот, крупный, заливал глаза. Лицо побагровело, жилы на шее вздулись верёвками.

— Держится, магистр, — выдавил он сквозь зубы. — На сто процентов держится. Только… — он мотнул головой, сбрасывая пот, — только снаружи никто не бьёт. По щиту снаружи ни одного удара. Чисто.

— Что значит чисто? — Серебряный навис над ним. — Я поставил тебя сюда не воздух щупать.

— Я не вру! — почти выкрикнул тот, и в голосе у него прорезался настоящий страх. — Снаружи пусто! А его всё равно ведёт, магистр, ведёт, и тянет изнутри!

Серебряный остановился, будто налетел на стену.

Стену в этот миг и проломила Айла. Она влетела обратно сквозь бетон, заложила круг под куполом и зависла перед моим лицом, перепонки её мелко дрожали.

— На крыше пусто, Лукумон, — выдохнула она. — Ни человека, ни духа, ни следа. Чисто, как ты и представить не можешь, — она перевела дух. — Свет идёт снизу вверх. Из этого бокса в небо бьёт столб, толщиной с водонапорную башню, серебряный с фиолетовым, уходит в облака и не кончается. Я такого не видела за все свои годы. Поднимается отсюда. Из неё.

Я увидел, как до Серебряного доходит. Он медленно повернулся, шагнул к стенке купола и прижал к ней раскрытую ладонь, как прикладывают руку к груди больного, чтобы поймать дрожь под рёбрами. И окаменел. Краска отлила от его лица до серости.

— Давление не снаружи, — сказал он очень тихо, и в наступившей под гул паузе его расслышали все. — Оно изнутри. Бьёт в купол изнутри. Рвётся наружу, а я его запер крышкой.

Он шагнул к кровати и потянулся к Анне тем своим чутьём, каким менталисты читают чужие мысли. Я видел это по его лицу, по тому, как заострились черты, как он подался вперёд всем существом. Он дотянулся до неё — и отшатнулся, будто сунул руку в кипяток, прижал ладонь к виску, а из ноздри у него выкатилась и поползла по губе тёмная капля.

— Там нет мыслей, — выговорил он, глядя на свою окровавленную ладонь с чем-то похожим на суеверный ужас. — Я не могу её прочесть. У неё стена. Я за сорок лет службы такого не касался ни разу.

Мы все повернули головы к кровати.

Анна лежала на спине, укрытая до груди, руки поверх одеяла, ладонями вниз. Глаза закрыты. Грудная клетка поднималась и опадала ровно, спокойно, в такт собственному дыханию. Лицо расслабленное, мирное, лицо крепко спящего человека. И над этим мирным лицом, над всем её телом воздух плавился и шёл волнами, как над раскалённым асфальтом в июльский полдень, искажая черты, выгибая прямые линии стойки и спинки кровати. Всё это поднималось от неё, от спящей женщины, которую мы трое суток вытаскивали с того света.

— Так не бывает, — Шаповалов склонился над монитором, перевёл взгляд на саму Анну, забыв про дрожь, забыв про гудящий купол, в нём проснулся врач, который не поверит, пока не пощупает. — Илья, она в глубокой седации. Дексдор идёт постоянно, я сам титровал. Кора спит, я тебе говорю, спит мёртвым сном. Это что, судорожный припадок? Я не вижу клоники, ни одного подёргивания. Злокачественная гипертермия? Температура тридцать шесть и шесть, я только что мерил. Тиреотоксический криз? Да у неё пульс был шестьдесят, какой криз⁈ Откуда это всё лезет⁈

— Не припадок, — сказал я.

И вот тут у меня в голове щёлкнуло. Тихо, на своё место, как щёлкало уже не раз за время нахождения здесь.

Я смотрел на оплывающий воздух над телом матери, на ровную кривую дыхания, на безмятежное спящее лицо, и собирал цепочку из всего, что узнал за последние трое суток. Из кристалла, который вынул из её ствола собственными руками. Из слов Айлы про мёд в сотах, про законсервированную, не угасшую Искру. Из самого страшного, что я про эту женщину знал.

— Она конвертер, Игорь Степанович, — сказал я. — Её организм всю жизнь перерабатывал энергию мира в чистую силу, перегонял, как печень перегоняет яд. Десять лет вся эта сила была заперта в кристалле в стволе мозга. Кристалл работал пробкой. Мы вынули пробку три дня назад. Разбудили её кору на операции, убедились, что она нас слышит, а потом ввели в седацию, чтобы дать стволу зажить. И что мы получили в итоге?

Я обвёл рукой бокс, плавящийся воздух, гудящий купол, мокрого менталиста в углу.

— Мы усыпили её разум. А Искру усыпить нечем. Дексдор глушит кору, на магию ему наплевать. И теперь у нас под капельницей лежит самый мощный конвертер Империи, у которого работает сила и выключена голова. Сознание не управляет ничем. Осталась голая подкорка. Инстинкт.

Серебряный смотрел на меня, и впервые на моей памяти ему нечего было ответить.

— Для её инстинкта самосохранения мы все угроза, — закончил я. — Чужие руки, иглы в венах, незнакомые голоса, ваши менталисты и купол, который только что захлопнулся над ней крышкой. Спящий зверь чует, что его обложили, и зверь защищается. Всем, что у него есть. А есть у неё столько, что хватит сложить этот корпус до фундамента.

Гуд нарастал. По стенке купола побежала тонкая сетка трещин-разрядов, и белобрысый застонал в голос.

— Долго он у вас простоит? — спросил я.

— Минуту, — сквозь зубы ответил Серебряный. — Может, две.

Он уже выпрямлялся у купола, и я видел, как возвращается к нему его обычное лицо, как страх в нём уступает место холодному расчёту. Магистр Канцелярии приходил в себя, и это было хуже паники.