Александр Лиманский – Лекарь Империи 22 (страница 20)

— Это не она, — сказал он. И повторил упрямо, для себя: — Илья, это не она. Я Аню знаю. Тихая была, добрая, мухи не обидит. Так говорить, как сейчас, она не умела никогда. Это чужие слова и голос чужой.

— Я знаю, — сказал я. — Похоже на отходняк. Десять лет под глушилкой, операция, наркоз. Мозг всплывает рывками, путается, бредит, не понимает, где он и какой нынче год. После долгой комы такое сплошь и рядом. Вы же знаете, что люди после месяца под аппаратом могут сутками нести околесицу и шарахаться от собственных детей.

— Бывает, — Шаповалов отнял от стены спину, потёр лицо ладонью. — Только не такое, Илюша. Бред об стену взрослых мужиков не швыряет и мониторы не жжёт.

— Значит, к простому отходняку прибавилась её Искра, которой не на что опереться, кроме голого инстинкта, — я говорил и сам выкладывал картину. — Сознание спит и телом не управляет. Силой, выходит, тоже никто не управляет. Надо вернуть ей сознание по-настоящему, до самого конца. Пока хозяйка не проснётся и не возьмёт вожжи, тело будет делать что вздумается, а вздумалось ему одно, чтобы его не трогали.

— Приводить в чувства? — Серебряный обернулся от купола, и смотрел он на меня как на тяжелобольного. — Вы предлагаете снять с заряженного ствола последний предохранитель. Нет, всё наоборот. Топить её глубже, утроить седацию, добавить барбитураты, бензодиазепины, всё, что найдётся в этих стенах, и держать под, пока она не провалится в сон без снов и силы. Запереть наглухо и дождаться гасителей из Москвы. И ещё одно, чего вы пока не знаете. Тот выброс, что мы приняли за штурм, засекли не одни мои операторы. Такой столб Искры читается за сотню вёрст. К утру сюда потянутся все, кто умеет смотреть на небо, и Радулов из них не последний. Чем дольше она открыта, тем дальше слышно. Я не дам ей кричать на всю округу до рассвета.

— А до Москвы сколько лёту? — спросил Шаповалов. — Три часа? Четыре? Вы намерены полночи держать в барбитуратной коме конвертер, который пробивает ваши купола за минуту. И не забудьте, магистр, что за этой стенкой ещё много больных. Если тут рванёт, их размажет первыми, они даже проснуться не успеют.

— Тем более что глубже мы уже пробовали, — я кивнул на купол за спиной. — Всякий раз, когда мы её зажимаем, она бьёт сильнее прежнего. Я не топлю пациента до смерти из страха перед ним. Их всех можно вытащить. И её тоже.

— Вашей веры в медицину, Разумовский, хватило бы на три прихода, — устало сказал Серебряный, прикрывая глаза. — Жаль только, что ствол мозга в неё не верит. Но решать вам, она ваша мать, не моя. Я лишь говорю, чем это пахнет.

— Илья, мы здесь!

Голос Семёна. Я обернулся. По коридору реанимации к нам почти бежали мои. Семён впереди, за ним Зиновьева с Тарасовым, и последней, чуть отстав, Лена. Грач остался держать Центр, как я и велел, и это было едва ли не единственным правильным во всей этой ночи.

Я смотрел на них, на родные осунувшиеся лица, и понимал простую и горькую вещь. Против того, что засело за куполом, мои не годились. Целители, хирурги, диагносты, лучшие руки губернии, мы умели чинить плоть, латать сосуды, выгонять заразу из крови. А там, в боксе, шла война в той плоскости, куда никто из нас не мог даже заглянуть, не то что ударить в ответ.

— Прибыли! Отлично! — хищно улыбнулся Серебряный. — Один из вас как раз может пригодится, — сказал он, будто подслушал мои мысли. Смотрел он уже не на меня. Он смотрел на Лену. — Если хотите вытащить мать живой, мне нужна она.

— Нет, — я шагнул, заслоняя Лену плечом. — Что бы вам ни понадобилось, ответ нет. Я не подвожу своих под удар, рассчитанный на магистра-менталиста. Ищите другой способ.

— Другого способа нет. И предупреждаю сразу, при всех, чтобы потом не вышло недомолвок, — Серебряный не отвёл взгляда. — То, что я предлагаю, опасно. Для неё опасно, не для вас. Я бы и сам без неё обошёлся, будь у меня выбор, но его у меня нет.

— Я сделаю, — голос у Лены дрогнул на первом же слове. Она сглотнула и повторила громче, так, чтобы услышали все:

— Я сделаю всё, что нужно.

— Лена, нет, — Семён встал рядом с ней, вполоборота, будто хотел загородить собой. — Ты не обязана. Илья прав, это не наша работа. Пусть Канцелярия сама возится со своими чудовищами, у них на это есть обученные люди и приказы.

— А чья это работа, Сёма? — она перевела взгляд с него на меня, и в глазах у неё стоял открытый, честный страх, без всякой попытки его спрятать. — Если там, за стеклом, человек, которого ещё можно спасти, и спасти его могу одна только я, то это и есть моя работа. Я не отойду в сторонку и не стану потом всю жизнь себе это припоминать. Я буду действовать.

В предбокснике стало тихо. Тарасов, который полгода Лену задирал, то втихую оберегал, отвёл глаза. Зиновьева подошла и крепко взяла её за плечо.

— Лена. Что бы там ни случилось, мы рядом. Все мы. Слышишь меня?

Лена кивнула. Ей было страшно по-настоящему, я видел это по сжатым кулакам, которыми она держала собственные пальцы, чтобы те не дрожали. Она перевела дыхание и шагнула вперёд, к Серебряному, переступив через этот страх.

— Что нужно делать?

— В этом боксе сейчас сила, — Серебряный заговорил с ней, негромко и деловито. — Большая и дикая, ничем не обузданная. Она оседлала разум хозяйки и через него правит телом. А должно быть наоборот, разум сверху, сила под ним, на привязи. Моя задача, продавить её обратно вглубь и вернуть управление хозяйке. Менталист здесь я, всю работу делаю я сам, своей головой. От вас нужно одно. Усиление. Вы антенна, через которую я дотянусь туда, куда своей мощью не достаю. Канал.

— Канал, — повторила Лена тихо.

— Канал может перегореть, — сказал он ровно, не смягчая ни слова. — Если вы потеряете сознание и связь оборвётся на середине, отдачей ударит по нам обоим. По вам сильнее, чем по мне. Врать, что это безопасно, я не стану, вы не девочка.

— Я поняла.

Серебряный повернулся к нам с Шаповаловым.

— А вы двое стоите со шприцами наготове, у самой кровати. В ту секунду, когда я продавлю силу вниз и дам команду, вы возвращаете ей сознание. Не раньше и не позже. Промедлите, она перехватит управление назад, и второго захода у нас не выйдет. На второй не хватит ни моих сил, ни вот её.

— Ты понимаешь, кого мы будим? — Шаповалов смотрел на меня, и голос у него сел. — Человека на третьи сутки после операции на стволе мозга. Без седации, на голом адреналине, неизвестно с чем в голове. Это нам даст отёк, гипертонический криз, остановку сердца, выбирай любое из трёх. Мы её таким пробуждением запросто уложим в могилу.

— Либо так, либо я топлю её в барбитуратах до Рождества и молюсь, чтобы дозы хватило, — отрезал Серебряный. — Риск везде, куда ни ступи. Выбирайте, который вам милее.

Я посмотрел на купол, за которым плавился воздух. На Лену, держащую себя за собственные пальцы. На Шаповалова, который знал эту женщину и боялся за неё, как за родную. И сделал тот выбор, который делал уже сотню раз за свою жизнь, в пользу того, что оставляет человеку шанс открыть глаза.

— Будим, — сказал я.

Лена поймала мой взгляд и через силу, улыбнулась, мол, всё будет хорошо. Я кивнул ей в ответ, большего между нами не понадобилось.

Дальше всё встало на места быстро, без лишних слов.

Шаповалов сунул мне в руку шприц с атропином, второй взял себе. Мониторы молчали, и пульс я собирался ловить пальцами на сонной, по-старинке, на глаз и на ощупь. Балков с двумя менталистами встал у входа, на подстраховке, готовый по слову Серебряного снять купол и тут же поставить заново. Семён увёл Зиновьеву и Тарасова на шаг назад, к стене, и я был этому рад, лишним телам в этой комнате делать было нечего.

Серебряный встал у самого купола, лицом к кровати. Лену поставил рядом, чуть позади себя, взял за руку, переплёл пальцы, крепко, как держат то, что боятся упустить. Свободной ладонью он показал Балкову, давай.

Купол сняли.

И комнату повело.

Пол ушёл из-под ног, стёкла в перегородке завизжали, с потолка посыпалась крошка побелки. Я успел упереться плечом в стену и устоял. Хихиканье вернулось в череп с удвоенной силой, и в нём прорезалась злость.

«Не лезьте», — голос больше не ленился. «Я предупреждала вас по-доброму. Один раз».

Серебряный пошёл вперёд. Телом он стоял на месте, упёршись ногами в ходящий ходуном пол, а шёл туда, внутрь, куда мне за ним было не ступить. Я видел только, как каменеет его лицо и как по виску ползёт капля пота. Лена закрыла глаза. Пальцы их сцепленных рук побелели.

— Холодно, — проговорила Лена, не открывая глаз, чуть отстранённым голосом. — Очень холодно там, где она. Мы идём напролом. Она сильная, страшно сильная, держит весь периметр разом… Гоним её внутрь. Теснее. Гоним.

Голос в голове закричал. Слов в этом крике не было, одна голая ярость, и от неё у Шаповалова потекла кровь из носа, а Зиновьева у стены охнула и схватилась за виски. Я стоял у кровати, в полушаге от Анны, сквозь которую всё это било, держал шприц наготове и ждал команды. Это ожидание оказалось худшей работой, какая мне выпадала за всю жизнь, стоять столбом и ждать, пока другие воюют за твою мать, а ты не можешь ничего, кроме как не выронить иглу.

Бокс тряхнуло так, что с потолка сорвало плафон, и он разлетелся вдребезги у самых моих ног. Где-то за стенкой, в общем зале реанимации, надрывно запищал монитор соседнего больного, за ним другой. Тряска шла волнами по всему отделению, и я знал, что в палатах сейчас просыпаются, скатываются с коек тяжёлые люди, которым нельзя вставать и волноваться.