Александр Лиманский – Лекарь Империи 22 (страница 22)

Шаповалов медленно кивнул.

— С этого упыря станется, — сказал он глухо. — Он Орлову в голову гадость подсадил так, что мы целый год причину искали. Поставить на собственную добычу замок, да ещё с собакой, это как раз в его духе.

В ординаторской Диагностического центра было тесно и непривычно тихо.

Лену усадили в кресло, накрыли пледом, сунули в руки кружку сладкого чая. Она держала кружку обеими ладонями, грела о неё пальцы и упрямо выпрямляла спину всякий раз, как та норовила согнуться.

— Я в порядке, — повторила она в третий раз. — Правда. Голова немного кружится. Сейчас пройдёт.

Никто ей не верил, но и спорить никто не лез. Зиновьева пристроилась рядом на подлокотнике и краем глаза следила, не побелеет ли Лена снова, не поведёт ли её вбок.

Тарасов стоял у окна, скрестив руки, и смотрел в чёрное стекло, за которым угадывался двор и редкие фонари.

— Одного не пойму, — сказал он, не оборачиваясь. — Серебряный, магистр, верхушка Канцелярии, половина Империи под ним на цыпочках ходит. А он сегодня чуть не плакал и просил помощи у нашей Лены, у ординатора из губернской больницы. Это что же за тварь такая в той палате, если её и он испугался.

— Тварь, которую Илья Григорьевич всё равно собрался вылечить, — сказала Зиновьева. — Вместе с хозяйкой. Ты же его знаешь. Для него там не тварь, для него там пациент с осложнением.

— Вот именно, — негромко сказал Семён.

Он сидел в углу, отдельно от всех, и крутил в пальцах колпачок от ручки. Все обернулись к нему.

— Что именно, Сём? — спросила Зиновьева.

— А то, что для него всегда пациент. Кто угодно, — Семён поднял голову. — Маньяк, который резал людей по всей губернии. Дух, который однажды чуть его самого не убил. Для Ильи Григорьевича они все одинаково, те, кого надо спасти. Без разбора. И я вам так скажу. Я давно думаю, что это не доблесть. Это диагноз.

В ординаторской стало совсем тихо. Лена медленно повернула к нему голову.

— Ты соображаешь, что говоришь? — спросила она.

— Соображаю, — Семён не отвёл глаз, хотя ему было явно не по себе. — Я не в обиду. Я о здоровье говорю. Когда человек кидается спасать всех подряд, не разбирая, ценой себя и всех вокруг, это не норма, это похоже на одержимость. Такое не лечат уговорами, такое обследуют. Будь моя воля, я бы показал его хорошему специалисту.

— Глупости, — Тарасов отвернулся от окна. — Сёма, ты устал и несёшь чушь. Илья, лучший лекарь, какого мы видели в жизни. Если каждого хорошего лекаря гонять на обследование за одержимость, в больницах работать будет некому.

— Не вяжется, — поддержала Зиновьева. — Одно дело упрямство, другое болезнь. Не путай.

— А по-моему, теория рабочая.

Голос был спокойный, и шёл он от стола в дальнем углу, где всё это время сидел Грач, сидел так тихо, что про него успели забыть. Он отложил телефон и обвёл ординаторскую своими внимательными глазами.

— Я не говорю, что Семён прав, — сказал Грач. — Я говорю, что это нельзя сбрасывать со счетов. Поведение, которое раз за разом подставляет под удар самого человека, команду и посторонних, это симптом, нравится нам слово или нет. А проверить недолго. Сканирование мозга, пара тестов. Если чисто, мы выдохнем и забудем. Не чисто, поможем ему, пока он не угробил себя и кого-нибудь рядом. Что плохого в том, чтобы просто заглянуть Илье в голову?

Что-то в этой гладкой, разумной речи было настолько не так, что Зиновьева поёжилась, сама не поняв почему.

— Чушь, — Лена со стуком отставила кружку на стол. — Полная, конченная чушь. Заглянуть ему в голову. Вы себя со стороны слышите? Человек сегодня на наших глазах вытащил мать с того света, а вы собрались обследовать его на одержимость, будто это он больной.

— Лена, тише, тебе нельзя волноваться… — начала Зиновьева.

— Можно! — Лена оттолкнула плед и резко поднялась из кресла. — Я не дам вам…

Договорить она не успела. Кровь отлила от её лица разом, добела, глаза закатились, и она сложилась на пол, а подхватить её никто не успел.

— Лена!

Все кинулись к ней.

Шаповалов ушел к своему больному по вызову, бросив на ходу «не отходить от матери». Так я и остался с нею один, если не считать троих, которые людьми не были.

Я ещё раз обошёл её с осмотром, по кругу. Пульс ровный. Дыхание ровное. Зрачки живые. Всё то же, всё хорошо, и всё так же пусто в глазах. Я подоткнул ей сползшее одеяло, проверил катетер, поправил подушку, делая всё то мелкое и бессмысленное, что делают руки лекаря, когда крупного сделать уже нечего.

Фырк следил за мной с тумбочки.

— Скажите мне правду, — я понизил голос, хотя подслушивать нас было некому. — Там, в драке. Это был Радулов? Его рука, его работа?

Фырк дёрнул ушами и ответил без всякого ёрничества:

— Нет, двуногий. Радулова я видел. Я у Демидова в клетке сидел, я их силу до самой смерти не забуду, как пахнет. Тут пахло не им. Совсем не им.

— Я тоже его не учуял, — пророкотал от двери Ррык. — А уж я бы учуял за версту. То, что село сверху, мне незнакомо. Что-то старое и голодное. Но не Радулов, нет.

Айла на карнизе только повела крыльями и промолчала, и это молчание сказало мне больше всякого ответа.

Стройная моя версия про сторожа, поставленного Радуловым, затрещала по швам, не прожив и получаса. Если духи, которые чуют чужую Искру сквозь стены, в один голос твердят, что Радулова там не было, выходит, в моей матери сидело что-то, к чему он мог не иметь отношения вовсе. Что-то старше его и темнее.

А ответы были только у одного человека во всём этом здании. И человек этот лежал передо мной и смотрел в потолок.

Я придвинул табурет, сел. Осторожно положил ладонь ей на плечо, поверх одеяла.

— Мама, — сказал я, и слово вышло непривычным, я и про себя редко звал её так. — Мама, ты меня слышишь?

Она смотрела в потолок.

Не ответила, не повернула головы. Глядела в одну точку над собой, грудь её поднималась и опадала ровно, пальцы поверх одеяла лежали неподвижно.

Секунды тянулись, я насчитал их десяток, и ещё столько же. Я сидел, не убирая руки, считал её дыхание и уже говорил себе, что Шаповалов прав, что соображение не вернётся за один вечер, что я тороплю невозможное.

А потом зрачки её дрогнули.

Медленно, словно каждый градус давался ей с трудом, глаза сдвинулись с потолка и нашли моё лицо. Взгляд был тяжёлый, мутный, пришедший откуда-то издалека. Но он меня нашёл. Зацепился. И сухие, непослушные губы шевельнулись.

— Да, — сказала моя мать.

Глава 10

«Да».

Одно сухое слово, едва слышное, выговоренное губами, которые десять лет не складывали слов. Оно повисло в разгромленном боксе между мной и женщиной на кровати, и рука моя так и осталась лежать на её плече, не решаясь шевельнуться.

Я ждал второго слова.

Ждал его так, как жду второго удара пульса под пальцами, когда первый уже нащупал, а сердце ещё думает, биться ему дальше или остановиться насовсем. В реанимации эта секунда между первым ударом и вторым, самая длинная на свете, в неё помещается целая жизнь. Сейчас я прожил её до дна. Второго слова не было. Анна смотрела на меня и ее взгляд, нашедший было моё лицо, снова мутнел, расплывался, утекал куда-то вглубь, под воду.

Сын во мне хотел схватить её за плечи, затрясти, звать по имени, тащить силой обратно. Лекарь сына придержал за локоть. Витальные функции держались и без меня, их я знал наизусть. Сейчас занимало другое, то, чего не покажет ни один монитор на свете.

Не как работает её тело, а сколько в этом теле осталось её самой. Уровень сознания. Та шкала комы, которую знает наизусть всякий реаниматолог и которую я молча прокрутил в голове, открываются ли глаза на голос, слушается ли рука простой команды, есть ли в ответах смысл или одна рефлекторная судорога.

Я взял фонарик со столика и тут же отложил. Зрачки проверены, они живы, а реакция зрачка на свет, это ствол, рефлекс, самое дно сознания. Мне нужно было выше. Мне нужна была кора, верхний этаж, тот, где живёт человек.

— Анна, — я держал голос без нажима и жалости, чтобы не спугнуть. — Сожмите мою руку. Если слышите меня, просто сожмите. Один раз.

Ее сухая, невесомая ладонь лежала в моей, и я считал про себя. Прошла секунда, другая, третья, долгие, за которые успел тысячу раз сказать себе, что зря, рано, что кора ещё спит мёртвым сном. А потом её пальцы слабо, едва ощутимо, обхватили мои.

Рефлексом тут и не пахло. Рефлекс приходит мгновенно или не приходит вовсе, он живёт в спинном мозге и не знает раздумий. А здесь между моей просьбой и её ответом пролегли целых три секунды, это пропасть, которую сигнал переползал на брюхе по разрушенным, едва проложенным заново путям.

Она услышала, поняла слова, решила ответить и ответила. Просто ее мозгу на всю эту работу, которую здоровая голова делает за один удар сердца, понадобилось в десять раз больше времени.

— Хорошо, — выговорил я, и голос всё-таки дрогнул, не сдержал. — Очень хорошо, Анна. Теперь моргните. Дважды.

Снова потянулась пауза, и снова я отсчитывал её про себя. Веки её медленно опустились и поднялись, следом ещё раз, и третьим пришёл лишний, запоздалый взмах, будто команда добиралась до век с опозданием и сработала на такт дольше, чем нужно. Два моргания или три, это уже ничего не меняло. Окно в сознание было. Узкое, мутное, на самом пределе дальности связи, со страшными помехами на линии, но было. Где-то там, за разрушенным мозгом, ещё сидел человек и пытался докричаться до меня через треск и обрывы.